Жало смерти: Рассказы; Истлевающие личины

Красота – понятие сложное и многогранное. Она может спасать и убивать, гибнуть и возрождаться, обладать созидательной и разрушительной силой. Запуталась в КРАСОТЕ и Елена – главная героиня рассказа Сологуба и тёзка красавицы Елены Прекрасной (как древнегреческой, так и русской).

Мать Елены умерла, не дожив до старости. По мнению героини, только её мать (прекрасная, как богиня древнего мира) была достойна любви, но лишь потому, что «она была спокойная, прекрасная и правдивая». С другими людьми Елене было тягостно, так как в них «много нелепого и смешного», «они сами себя не любят», имеют пошлые мысли, не понимают красоты. Об отсутствии любви к людям Елена говорила, на мой взгляд, не без гордости и чувства превосходства. Красота была смыслом и единственной целью существования девушки. После смерти матери много дней подряд Елена любовалась перед зеркалом своей красотой, периодически предаваясь мечтам или читая страницы прекрасных и строгих поэтов. Но однажды героиня забыла запереть дверь и её, обнажённую, случайно увидела горничная. И с тех пор Елена потеряла покой от стыда и обиды. Она страдала от неразрешимого противоречия между своим прекрасным телом и окружающими её, как ей казалось, распущенными и беспорядочными людьми. Но, как человек преувеличенного о себе мнения, девушка придавала мнению других чрезвычайно большое значение. Почему-то она решила (видимо, из-за чрезмерной мнительности), что все в доме теперь над ней грубо смеются и цинично обсуждают. Такие злые мысли, позорящие и разъедающие девичью красоту, заставили Елену находить в своём теле изъяны и недостатки. И в этом поиске она, конечно, добилась успехов. Ведь при желании можно внушить себе всё, что угодно. «Ужас и отвращение томили её. И поняла Елена, что невозможно ей жить со всем этим тёмным на душе».

Героиня мечтала «построить жизнь по идеалам добра и красоты», но как раз добра и внутренней красоты ей и не хватило. Она верно ощутила взаимосвязь и взаимозависимость людей в этом мире, но не сумела принять его пугающую тень и негативную сторону человеческой натуры как часть себя, а также искренне признать не только разумом, но и чувствами недостатки и несовершенства людей в целом и свои в частности. «Мир весь во мне… Надо обречь его на казнь, и себя с ним». В качестве «прекрасного орудия смерти» Елена выбрала тонкий позолоченный кинжал с украшенной искусной резьбой рукоятью, которым она долго любовалась, а затем медленно и сильно вонзила в грудь…

Как известно, красота в глазах смотрящего. Елена же в чужих глазах и соринку замечала, а в своих бревна не видела. Как это ни странно, но самолюбивой (любящей своё ложное, мнимое Я) Елене не хватило именно любви к себе (своему истинному Я, душе). Смерть девушки стала логическим завершением её маниакальной сосредоточенности на идеализированном образе себя. Нарциссизм и перфекционизм сыгралис ней злую шутку. За стадией идеализации и самолюбования, сравнимой со стремлением к величию и славе, неизбежно идёт следующая стадия – раздражение, злость, отвращение и презрение к себе самой, переходящие в депрессию. Отвержение и потеря подлинного собственного Я обернулись для красавицы Елены трагедией.

К сожалению, героиню привлекала красота не во всех проявлениях, а лишь внешняя красота, то есть красота как впечатление зрительного, слухового, обонятельного и осязательного восприятий. Ей неведома красота души, красота истинная – та красота, существование которой немыслимо без стремления к истине, добру и любви. А патологическая зависимость от чужого мнения, как правило, свойственна человеку закомплексованному, невротичному, лишённому внутренней свободы и потерявшему себя. Героиня же ещё и умудрилась придумать и сама себе внушить это негативное мнение горничной о ней, причём существовало оно исключительно в её воображении.

Ярко выраженная нарциссическая установка Елены значительно исказила её представление о мире. Все люди героиню раздражали, а раздражение – первый шаг к ненависти, причём не только к другим, но и к себе самой. Ведь окружающие – наше зеркало, и мы видим в них собственное отражение, то есть преимущественно то, что есть и в нас самих, но не осознаём этого. То, чего нет в нас, не волнует нас и в других.

Способность любить зависит от нашей способности отойти от нарциссизма. Если же это не удаётся, то человек не любит не только других, но и себя самого. Он прославляет какой-то выдуманный, идеализированный образ себя, но не себя настоящего. Ведь нарцисс и эгоист любит реального себя скорее слишком мало, чем слишком много. Более того, на самом деле он себя ненавидит. Мне кажется, именно разрушительная сила этой ненависти к себе настоящей и привела героиню к трагическому финалу.

Сальвадор Дали «Метаморфозы Нарцисса»

Приведенная в заголовке отзыва испанская поговорка, обозначающая навязчивые идеи и комплексы, была использована Сальвадором Дали в картине «Метаморфозы Нарцисса». Метаморфозы заключаются в превращении фигуры самовлюблённого юноши в огромную каменную руку, а его головы — в яйцо с проросшей луковицей цветка. Художник изобразил Нарцисса сидящим у воды и любующимся своим отражением, а рядом стоит разрушающийся камень, повторяющий очертания фигуры юноши, но воспринимаемый иначе — как рука, держащая яйцо с растущим из него луковичным цветком нарциссом.

Милостивый Государь Федор Кузьмич!
Интересуясь психологией творчества современных писателей, мы обращаемся к Вам как к наиболее яркому их представителю за нижеследующими разъяснениями. Нам неясно, что Вы хотели сказать в Ваших произведениях «Два Готика» и «Рождественский мальчик». Верите ли Вы в тот особенный мир, который Вы так талантливо изображаете в Ваших рассказах. Затем будьте добры объяснить нам значение слова «нежить». Ответьте нам, пожалуйста, на 13-е почтовое отделение до востребования «Синей Птице».

С искренним уважением Ваши читательницы
Синие Птицы.
21 ноября 1908 г.

Нашла такое письмо из переписки

Интересно, что ответил Фёдор Кузьмич по поводу значения слова "нежить". Чтобы это понять, видимо надо почитать что-то мистического от него. Или "нежить" вообще не о потустороннем...

Первое моё знакомство с Фёдором Сологубом я начала с небольшого рассказа "Два Готика". Потрясающе! Великолепно! Кратко, ёмко, интересно, просто, лингвистически вкусно, вначале было пугающе, а потом стало иронично-смешно. На какой то миг показалось, что читаю из современной прозы. Даже перепроверила другое издание. Точно Сологуб) Рассказ написан в 1907 году.
В общем, буду и дальше знакомится с творчеством автора.

Рассказ "Два Готика" - эта история мальчика-гимназиста Георгия. Домашние его зовут Готик. У Готика есть младший брат - Илья (по домашнему Лютик). Родители - Людмила Яковлевна и Александр Андреевич. Из прислуги - служанка Настя. Вот и все герои этой истории.

Однажды, летней белой ночью Готик внезапно проснулся. Подошел к окну и увидел самого себя на улице, рядом с домом. На втором Готике была его одежда, гимнастическая фуражка, его сапоги с заплатками на левом, черные брюки.... Сонливый мальчик посмотрел на себя в зеркало, не узнал спросонья, посмотрел на спящего рядом брата, и снова заснул. А утром отрывочные воспоминания томили Готика. Куда же ходил его двойник. Возможно к нежной царевне Селените, к легкому призраку его летних снов. Так продолжалось каждую ночь, пока мама не обнаружила грязные сапоги Готика и не начала своё "расследование".

Финал и разгадка "раздвоения" Готика объяснилось просто. Такова же и реальность жизни. Но, один из моментов взросления молодого парня, Фёдор Сологуб показал на интересном примере. Правда, это было красиво и романтично!

Отдельно хочу выделить второго брата - Лютика. Я влюбилась в этого парнишку. Все его загадки из грамматики, словесные шарады и шутки - это восхитительно. Точно растёт будущий писатель!

• Готик, треугольник нарисован, а в нём глаз. Угадай, что такое.
• Ну кто это не знает! - сказал Готик. - Всевидящее око.
• Вот и не угадал. Николай Алексеевич мне рассказывал, что он это в одной церкви видел, в деревне, - такое изображение на стене сделано, и подпись: глаз вопиющего в пустыне.

Кто только начинает знакомится с творчество Фёдора Сологуба, рекомендую начать с его рассказов, в т.ч. и с "Двух Готиков". Небольшая по объему, но удивительно реалистичная история.

Спасибо!

Рассказ-хамелеон. Рассказ о таинственном маленьком мальчике, размером — с руку. Мальчик являлся ночью, человеку, умирающему от одиночества.
Рассказ гениален своим названием. Оно — призма, преломляющее свет.
Рассказ вполне мог бы называться — Нежить. И это был бы жуткий рассказ, об инфернальном мальчике, словно ворон Эдгара По, «прилетающего» к постели несчастного человека, сводя его с ума.

Так порой в любви бывает: ты можешь совершать тысячи прекрасных поступков, фактически, подвигов нравственности, но они предстанут демонической улыбкой, для любимой, если над всеми ними будет царствовать, как ворон на ветке — некий таинственный заголовок.
Он у каждого свой. В этом и беда мира, и его спасение: всего одно Заглавное слово, может перевесить тысячу слов, тысячу дел, сотни лет…
Найти бы это Заглавное, заветное слово… правда, мой смуглый ангел? И взглянуть на страдание отношений и сомнения, нежно просиявших, как осенний лес на заре: ничего нет прекрасней такого леса..

Сологуб нашёл То самое заветное Заглавное слово, и вся нежить рассказа — блаженно просияла.
А всё же… чуточку жутко. Да не чуточку, а жутко. Как жутко было бы находиться в одной могиле с Христом, когда он воскресал: и жутко, и прекрасно. Невыносимо жутко и невыносимо прекрасно.
А ведь в той пещере, свидетелем этому чуду, был паучок, или травка, робко проросшая в трещинке скалы.
Я не понимаю, почему ни один художник не посмотрел на это под таким углом: Христос родился в вертепе, среди зверей.
А что есть воскресение из мёртвых, как не Рождение в вечность? Наверно в этом ещё и глубинное отличие православия от католицизма: в России, главным праздником считается — Пасха, когда воскрес Христос.

Главное — вот эта блаженная и почти невесомая мука и счастье, рождения для Вечности, а не для чего-то земного, пусть и нужного: Рождество.
Если бы я был художником, я бы изобразил в той пещерке, где был захоронен Христос — паучка, который был как бы распят в воздухе, и от света воскресения Христа, паутинка над ним, стала бы яркой и радужной, как нимб, или - аура- солнце, и бабочка в коконе паутины, давно умершая и навека озябшая, вдруг просияла бы и ожила и прорвала тесный кокон солнечной паутины, своими голубоглазыми крыльями, и травка, в расщелине пещеры, тоже бы просияла и даже — зацвела бы, и жёлтый цветок над ней, был бы как нимб: святая травка..
И сам паук бы превратился в удивительную карюю бабочку, о восьми крыльях, словно это был заколдованный древний ангел..
Кто в первый раз читает мои рецензии, наверное думает, что это я взял из сюжета Сологуба.
Нет. Из своего обнажённого, истерзанного сердца..

Сологуб написал этот рассказ, в годовщину Кровавого воскресенья 1905 года, когда погибло много людей, а в частности — детей.
Как два тёмных исполинских крыла, расправились две темы в нём: жуткий мистицизм, и — не менее жуткая политика.
Я давно уже воспринимаю политику, как нечто хтоническое. Сологуб попытался придать теме Кровавого воскресенья, мистические мотивы, но получилось ещё лучше, ибо в каждой эпохе есть своё Кровавое воскресенье, и значит есть вечная борьба добра и зла, и «мальчики кровавые в глазах», и не столько у сильных мира сего, но у самой жизни.

Представьте себе: вы лежите в сумерках, в своей одинокой комнате. Сходите с ума от одиночества, и предметы в сумерках, словно бы сходят с ума.
Разумеется, этого у Сологуба нет, это уже мой личный ад: вон та кружка на столе, в сумерках, сошла с ума и стала похожа на раненого слонёнка с одним ухом.
Барсик на полу, тоже словно бы сходит с ума, играя с хвостом, прижимая его к груди с жуткой улыбкой, точнее — хвост, становится жуткой и чеширской улыбкой кота: я точно так же прижимаю в ночи, письмо смуглого ангела, словно это мой хвост, живой и нежно-непокорный: он даже может меня ударить по носу, а может и погладить по щеке…
А жёлтый цветок на подоконнике, напрочь сошёл с ума, и возомнил себя прекрасным жирафом-вуайеристом, который подглядывает в окошко на 4-м этаже, в доме напротив: он словно бы поёт серенаду этому окошку, в доме напротив, каждую ночь: там живёт одинокая старушка, я узнавал..

Так вот. Вы лежите в постели и сходите с ума от одиночества и тоски. И вдруг..
Слышите, словно бы чьи-то робкие шаги по полу. Крошечные шаги. Сквозь марево ресниц, вы видите, что это кто-то маленький.
И как только вы открываете глаза — видение исчезает. Лишь слышно шаги, словно кто-то порвал чётки и они улыбчиво рассыпались по полу.
Вы бы что подумали, если бы каждую ночь видели и слышали такое?
Есть та степень одиночества и отчаяния, когда уже блаженно не важно, атеист вы, или верующий.
Вам просто до жути любопытно: а что будет дальше? Словно с грустной улыбкой, вы хотите посмотреть: а насколько, всё же, безумен этот мир, чьё безумие вдруг стало бесстыдно-видно?

Вы с одинаковым любопытством и с грустной улыбкой на устах, словно с милым другом-аутистом, робко бы наблюдали с постели, как по полу бегает — маленький Христос, или гномик, или раненый слонёнок, или снежный человечек, играющий со смуглым ангелом в снежки, бросая в него яркий снежок — нимб.
Но это бегает простой призрак мальчика. Милая… нежить, которая даже толком изъясняться не может, и это, кстати, очень похоже на нас, когда мы мучаемся признанием в любви, словно человеческие слова, для любви — совсем не приспособлены, впрочем, ещё меньше они приспособлены и для примирения в ссорах: ах, если бы мы могли в ссорах с любимыми, мириться не словами, а часть нас, нежно превращалась бы в цветы, или в мотыльков..

Представляете? Вы ссоритесь со смуглым ангелом, у вас уже кончились все слова: ни он вас не слышит, ни вы его. И вдруг… вы выдыхаете и грустно улыбаетесь, и… грудь ваша становится прозрачной, как ваза, и из неё вылетают два голубоглазых мотылька, и один мотылёк садится на удивлённый носик смуглого ангела, а второй — на её коленочку, как бы целуя её..
И этот мотылёк — гордость или эго, и они как бы покинули вас, и покорно прильнули к милым ножкам смуглого ангела.
Это же нежный отблеск Воскресения. Нет, этот мир точно придуман не богом, а каким-то мрачным и злым аутистом: в нём всё не так: даже ребёнок мог бы придумать лучше. Все его истины и мораль — мрачные уроды, а большинство людей, почему-то, с наслаждением покоряются им.

Подумалось странное: как порой кардинально менялся бы смысл произведения, если бы просто в заголовке было имя другого автора.
Это как с поступками человека: посмотришь на поступок, например, соседа Василия, и ужаснёшься: идиот, кретин, пошляк!
Зачем стулом то, об голову его бьёшь!
А если бы вместо Василия, был бы, например — Есенин?
Мы бы уже снисходительно размышляли, умерили свой гнев: ну, это Серёженька. Поэт. Он страдает, у него такая сложная жизнь.. и любовь.

А если… Достоевский кого-то ударил бы стулом по голове? Мы бы перекрестились и с грустной улыбкой сказали: ну, если уж Достоевский… значит — так надо было. Довели такого человека, ироды! У него теперь вечером припадок будет, от переживаний и сострадания к поверженному!
А если бы не Василий ударил стулом по голове — Аркадия, а, например, Толстой - Достоевского?
Тут уже дилемма, не меньше чем у Гамлета, в черновиках Шекспира: что тут, мать вашу, происходит!!?

К чему я это? Вы представьте на миг, что этот светлый, но жутковатый рассказ, о призраке-лунатике мёртвого мальчика, который, полуголый приходит по ночам, к нашему герою, сходящего с ума, или от мук совести, в одинокой постели, написал бы не Сологуб, а… Майкл Джексон?
Как бы посмотрели на этот рассказ? Как заклеймили бы его?!
Мало кто знает, что при жизни, Сологуба обвиняли… пусть и на уровне слухов, в нечто подобном: странное пристрастие к мальчикам.

Да он и сам подливал масло в огонь, описывая эту тему, снова и снова, в своих романах.
Более того, у Сологуба было одно интересное хобби: как и Льюис Кэрролл, он любил фотографировать у себя дома… обнажённых мальчиков. Льюис, правда, девочек, но зато не обнажённых.
Даже сохранились такие фотографии (И Сологуба и Кэрролла).

Фотографии мальчиков, сделанные Сологубом.

Понятно, это всё на уровне слухов. Но чудовище морали — норовит обернуться на нечто подобное, у других людей: мораль не волнуют исключения. В этом смысле, мораль — идеальное чудовище либерализма: она равняет всё и вся, убивая нюансы и оттенки, — Человека. Да, мораль похожа на «гуманитарные бомбардировки» некоторых демократических государств, бьющих во площадям: ковровые бомбардировки, сметающие всё и вся.
Почему человек не может фотографировать мальчиков? Или цветы? Или кошек? Старушек… обнажённых, прости господи?

Почему Рембрандту можно рисовать обнажённых старушек, а фотографировать их нельзя?
Такие же слухи ходили и о Достоевском, да и сейчас ходят, среди не очень умных людей: мол, Достоевский изнасиловал ребёнка и потому так часто писал об этом.
Даже Толстой поверил в эту мерзость.
Я как-то в универе, даже вызвал на дуэль одного человечка, из-за Достоевского.
Кстати, дна днях я посмотрел один фильм на эту тему, который меня очень тронул. Достоевскому бы понравилось.
Это предпоследний фильм с милой Роми Шнайдер — Под предварительным следствием (1981).

Рассказ прелестен уже не просто чарными силуэтами красоты и тайны, как в некоторых милых рассказах Сологуба, но и крылатыми силуэтами мысли.
Наш герой, с символичной фамилией — Пусторослев, встречает поэта-декадента Преклонского, которого он терпеть не может, но которому в этот раз, он рад, ибо может поведать ему о своих таинственных ночных встречах с призраком мальчика: человеку порой жизненно важно кому-то поведать свою боль или одиночество, иначе он может умереть. Я это знаю по себе: умирал пару раз. Тут по неволе задумаешься: может я.. кошка? Может потому и мой смуглый ангел не со мной? Между кошкой и человеком, она выбрала — человека: своего любимого.
Хотя мне иногда кажется, особенно по утрам, что я не кошка, а — енот. Смуглый ангел, ты любишь енотов?

Мы порой даже можем исповедаться, травке в поле, словно ангелу, или паучку на балконе (мой недавний случай), или любимой кошке, сжимая её в объятиях, вырывающуюся от вас, словно душа — из тела (все же накрывают порой свою кошку, одеялом в постели, и она как герой Кафки, ищет выход из этой «постельной жизни». Словно под одеялом мечется ваше крыло… хвостатое крыло. По крайней мере, у меня крыло — хвостатое..).

Происходит прелюбопытный разговор между П и П, в котором мистик Сологуб, расправляет свои исполинские крылья.
Поэт — странный, он говорит, что есть два вида писателей: дилетанты и шарлатаны. Из-за этой мысли и невзлюбил его наш герой, Пусторослев. Но это было раньше.
Как по мне… это сокровенная мысль Сологуба, которая относится не к писателям даже, а к жизни в целом.
Есть два типа людей: дилетанты и шарлатаны.

Причём сразу не понятно, где — подвох, ибо и среди шарлатанов, есть свои волшебники, дивно сворачивающие с бетонированных дорожек истин и морали, в — блаженную вечернюю травку, так и среди дилетантов, которые наедине с жизнью, похожи на робко краснеющих гимназистов, на первом свидании, заикающиеся от переживания.
Над такими многие смеются, особенно — пошляки, кто может петь перед жизнью, или женщиной - соловьём, гармонично и красиво, а через миг — отречься от своих слов, своей любви: от женщины.
Вывод: кому нужна такая гармония и такой «профессионализм»? К чёрту его. Мне милее исконное христианство любви и ребёнка, который от полноты чувств и красоты, порой нежно хромает в словах и чувствах. В творчестве даже.

Поэт Преклонский, не удивлён, что ночной гость Пусторослева, поверяет ему не сияющие тайны загробного мира, а говорит какую-то чепуху: про трупики, молочко…
Мне очень близка мысль Преклонского, а по сути — Сологуба: Земное, не ниже и не хуже, небесного. Потому ребёнок и говорил о чепухе: плоть, так же свята, как и дух.

И снова Пусторослев возвращается в свой ад одиночества. И снова по ночам — шаги. Шёпот шагов, замирающий у его постели.
Мне понравилась мысль поэта, что в древние времена, в природе были некие эрергетические потоки, которые творили новые формы жизни, а теперь эти потоки как бы перенаправились на осознание природой — самой себя, через нас.
У Андрея Платонова, к слову, такие же мысли.
Другими словами, этот таинственный призрак мальчика — некая эманация одиночества и боли, гг.
Но в равной мере, можно было бы увидеть и призрак… письма от любимого человека, или призрак разлуки с ним, или призрак боли цветка, призрак раненой красоты стиха..

Я бы хотел по ночам, на полу, у своей постели, видеть нежный призрак — с ладошку — улыбки моего смуглого ангела.
Лежал бы в темноте и с грустью гладил бы милую улыбку смуглого ангела, кувыркающуюся, как котёнок-дурашка, на полу: нежная, пушистая…
Боже! Кто это!!? Кого я глажу?? Кто пришёл ко мне в ночи?? На миг, нежная улыбка догадки мелькнула в голове… и я покраснел. От стыда. Нет, этого не может быть. Это слишком мистично и блаженно. Такого даже в сказках нет (Саша!! откуда Такое — в сказках!!). Тогда кто это?
Барсик, это ты, шалопай!!

Прелестный символизм: таинственный призрак мальчика, убегал в стену, как Христос проходил сквозь стену (после воскресения).
Проходил под картиной: Мона Лиза.
Чеширская улыбка воскресения и исчезновения.
Что наша любовь, красота, тайна жизни? Вот такая улыбка..

Однажды, наш герой, решил вместе с призраком мальчика войти в эту таинственную дверь, в обоях, слово бы заросшую травкой.
Удивительный момент. Почти лимбические блуждание души — с мальчиком, где будут странные видения ада: рыжий и таинственный дворник, мрачный дом, лестница в ад, где наш герой увидит квартиру и свечи, и умершую женщину под иконами, и худенького, бледного мальчика, возле неё, удивительно похожего на того самого призрака.
Интересно, правда? У Сологуба, умирает не Христос, но — мать его, и Христос остаётся как бы сиротой, которого «усыновляет» наш одинокий герой.

Тут уже метафизика а-ля Достоевский: усыновить Христа. Мировое сиротство души, истины, любви.
Далее — русские, ночные диалоги мальчика-христа, с нашим героем, и тема распятия — бунт Христа, мальчика, не против правительства (тема рассказа много шире), но против самых основ этого глупого мира, против глупого мира людей: лучше умереть за красоту и любовь, чем жить в этом лживом мире людей, злых людей.
Разве это не романтично? Призрак мальчика.. или призрак Христа.. — а вполне мог быть и призрак возлюбленной — стоит у постели нашего героя и говорит: давай умрём..  вместе.

Обычно в японских романах, влюблённые, затравленные миром — кончают с собой. Романтика..
А в русском мире — мальчик Христос, или призрак, не важно, хочет умереть вместе с тем, кого он любит, словно бы понимая, что в этом глупом мире людей и морали — испохабится и изуродуется, всякая светлая мысль, самая чистая истина.

Прислушайтесь: может быть по ночам… мы слышим иногда, возле постели, шаги такого рождественского мальчика? Это любовь наша… распятая любовь. Ибо любовь — вечно распята. Она приходит к нам, её нежный призрак, и зовёт куда-то… где нет чудовищ сомнений, морали, обид и страхов.
А на стене, в сумерках, словно бы распята улыбка Джоконды. Она почти левитирует. Без креста, без гвоздей… она парит в цветах обоев.. улыбка. Всё понимающая и всё прощающая улыбка... жизни.
Страшная улыбка жизни, за которой, быть может- ничего нет: ни бога, ни жизни, ни любви.

У Бодлера есть прелестное стихотворение: Гигантша.
Поэт мечтает о том, как в стародавние времена, природа создавала великанов, и поэт, как ему и полагается, нежно размечтался.. до огромной женщины: в тени её исполинских грудей, он хочет задремать, мечтая: так домик порою нежно затерян в горах..
Чудесная мысль, правда? Неужели вы никогда не мечтали, о таких интимных фантазиях?
По секрету: в ранней юности, у меня самые частые и любимые эротические фантазии, были именно такие, но я тогда ещё не слышал о Бодлере

Но одно дело — мечта, или мимолётное исполнение желания, с грациозным выправлением роста: словно женщина, сладостно потягивается после сна; так и кажется, она растёт на глазах и вот-вот.. расправит смуглые крылья, потянется так сладостно, что крыло нечаянно разобьёт окно или проломит стену с удивлённой старушкой-соседкой, замершей с заикающейся ложечкой чая у своего лица.

Кому из нас не хотелось бы, в тоске по любимому человеку, стать маленьким-маленьким, что бы поместиться.. ну хотя бы, в сумочку женщины? Или в её кармашек? Или.. в нежную впадинку меж грудей?
Согласен, это смертельно опасно, особенно — в летнюю жару (я не шучу) и можно умереть. Но зато.. как сладостно умереть на груди любимой женщины! Так в старину, на груди женщины, ночью, в постели, нежно и томно умирал — цветок, подаренный тайно —  возлюбленным.
Да так и встречаться легче, особенно — если жизнь и общество, против вас.
Только в аду любви понимаешь: очень даже можно уменьшить своё эго — до размеров нежного хоббита, свои надежды уменьшить до дюймовочки.. лишь бы быть с любимым человеком! Просто касаться его иногда и дышать им!!

Вы только представьте: любимая сидит на работе, в офисе, вокруг — снуют люди, эти вечные Гулливеры своей судьбы: судьба часто больше них в 10 раз, а иногда и меньше.
И вот она достаёт из сумочки — вас, улыбающегося и сонного, подносит к лицу, и целует вас — целиком!
Ах.. Байрон мечтал, в одном поцелуе поцеловать всех женщин мира, а я мечтаю.. в безумной тоске по смуглому ангелу, чтобы в одном поцелуе, она поцеловала меня, разом — всего, или ещё лучше — наоборот!
Если бы я был размером с пальчик, о мой смуглый ангел, может тогда бы ты согласилась быть со мной вместе?
Я бы жил у тебя в сумочке, а по ночам сладко спал, в твоём чудесном левом ботиночке, или в гамаке твоего тёмного лифчика.

Как думаешь, может твой любимый не ревновал бы ко мне, если бы я… поместился в твоей милой ладошке?
Наш мир создан не романтиком, а печальным аутистом.
В идеале, конечно, при расставании влюблённых, или если один из влюблённых полюбит другого, чтобы не сойти с ума от боли.. должен автоматически срабатывать закон, чтобы от человека отделялась, как душа после смерти — его маленькая сущность, то чувство-хоббит, которое всегда тихо живёт в нас, даже когда мы думаем, что разлюбили человека: просто оно живёт в наших снах и мимолётной, чеширской улыбке воспоминаний, и там порой вырастает до удивительных размеров, и тогда мы просыпаемся в слезах. Правда, мой смуглый ангел?

Так пускай это чувство-хоббит, сразу становится зримым и «уходит» к тому.. кто остался один, и служит ему как бы ангелом хранителем.
О мой смуглый ангел.. вот бы у меня была нежная и маленькая версия тебя! Размером с ладошку! (О, Фрейд, молчи!).
Я бы носил тебя на руках, днём и ночью..
Быть может тогда бы ты увидела, что я люблю тебя больше, чем твой любимый человек и.. нежно приревновав к себе же, вновь полюбила меня.
Господи.. какая чепуха! Больше, меньше… ведь и твой любимый тебя любит.
Просто я точно знаю, что не так как я: я ведь готов стать чем и кем угодно, чтобы быть с тобой, неземной: и хоббитом, прости господи, и колечком на твоём милом пальце.. так похожем на подвязку на ножке твоей, или счастливой капелькой пота на твоей милой груди, и даже… даже… ребёнком твоим.
Скажи честно: ты где-то видела, слышала, чтобы женщину так самозабвенно любили, что готовы были бы перестать быть человеком, лишь бы остаться с ней.. вот так, капелькой пота, хоббитом… да даже носочком твоим лиловым?
Таких «романтиков» и в психушках Акапулько нет. .

Я всё больше и больше влюбляюсь в Сологуба.
Он написал чудесный рассказ о маленьком человеке. В своё время, Набоков уже подошёл к проблеме маленького человека в русской литературе, с необычной стороны: в своём дивном рассказе Картофельный эльф, о любви циркового карлика, к обычной женщине: одна из первых и ещё смутных пульсаций задумки Лолиты: взрослая женщина и мужчина, маленький, как ребёнок: зеркальный перевёртыш.
Сологуб был очень мистическим человеком, маленький писатель, по меркам русской литературы.. но с 1000-летней душой-исполином.

Вот и на этом рассказе лежит печать самой чистой мистики… пусть она порой и норовит соскользнуть и раствориться в милом гротеске: представьте, что ангелы бы танцевали Кан-Кан в Мулен Руж, но взмахивали бы — смуглыми крыльями, словно очаровательными ножками, обнажая на миг — бессмертную душу.
Представили? Забудьте. Не знаю, зачем я это выдумал. Но вышло забавно, согласитесь. По крайней мере, один ангел на 23 этаже, сейчас улыбнулся.

Во Франции, издали этот рассказ Сологуба, отдельной книгой.
Прелестная книжка, правда? Как замочная скважина, и шрифт в ней, то уменьшается, то растёт, в зависимости от эмоции героя.

Начинается рассказ, с почти чеширской улыбки сюжета: жил да был мужчина, вполне себе счастливый, но.. была у него одна беда: жена у него была — огромной: больше него. И в высоту и в ширину. А сам он был — худенький.
Тут память улыбается и подкидывает мне, как девочка в школе на первой парте, когда я не выучил урок, подсказку: худенький образ Георгия Вицина, и бой-бабу Нону Мордюкову (такая и коня на скаку вырубит, и дом подожжёт и сама же потушит, вынеся бесчувственного любимого на руках из него. В общем, с такой опасно ссориться), из фильма Женитьба Бальзаминова.

С одной стороны, разница в росте. Что здесь такого? У меня рост под 90. Точнее — под метр 90. Встречался с девушками много ниже меня. Есть в этом даже своя поэзия, когда лицо девушки на уровне твоей груди. Словно лицо девушки, — это твоё кареглазое сердце.
С другой стороны… мы живём в чёртовом мире людей. Мир был бы лучше, мир был бы — рай, если бы мы не оглядывались подобно Орфею, в своём счастье или сомнениях и горе  —  на «человеческое» и людей, с их идиотскими мнениями и моралью.
Разумеется, наш худенький и низенький Яков, стал стыдиться… вы думаете, себя? Нет-с. Жены.
И это Сологуб описывает весьма забавно: ты не могла бы поменьше есть? Как не в себя ешь. Быка можешь съесть..

• ну, целого быка я не могу съесть.. (отвечает в постели, роскошная женщина).

  Далее начинается мистика. Точнее — жизнь.

И вот, среди ночи, наш худенький Яков, новая реинкарнация Акакия Акакиевеча, из гоголевской Шинели, одевается тихо и выходит на улицу, в ночь, чтобы найти средство от своей беды.
Внимательный читатель сразу обратит внимание (ладно, не столько внимательный, сколько — чуткий), что имя Яков — не просто так выведено Сологубом: иногда имена, словно бы и впрямь выводятся писателями, подобно дивным цветам..
Помните в Ветхом Завете лестницу Иакова? Ту самую мистическую лестницу из сна Иакова, по которой с небес на землю сходили ангелы, к дочерям человеческим и с земли поднимались на небеса — люди, видимо, становясь маленькими, если смотреть на них глазами Иакова.
Я веду к тому, что всё дальнейшее в рассказе — изящно, как пьяный в стельку канатоходец, ступающий по бордюру, боясь сорваться в бездну, балансирует между явью и сном.

Тут Сологуб словно бы приглашает к себе музу Бальзака, с его Шагреневой кожей.
Помните, как герой романа, Рафаэль, думая о самоубийстве, решил напоследок войти в старинную восточную лавку, где ему, в лучших традициях турецких рынков, впарили какой-то старый лоскут кожи, исполняющий желания.
Желания исполнялись, но как-то кривенько, бочком, и кожа уменьшалась, и вместе с ней — уменьшалась и жизнь Рафаэля.
Наш Яков-тире-Вицин, слоняясь лунатиком любовной тоски, по ночному городу, встречает странного человечка: армянина, который и соглашается помочь его беде и ведёт к себе домой.
Подчёркиваю — всё это совершается в тональности сна и с почерком сна — под наклоном, как наши тени от фонаря, то растущие, то уменьшающиеся до травки.

Тут, конечно, в этой таинственной восточной квартирке, читателю-гурману стоит бы внимательней присмотреться к очаровательному мальчику-подмастерье, на ком волшебник-армянин испытывает средство для похудения.
Мальчик почему-то голенький и стоит на столе и улыбается… улыбкой Лолиты.
Может этот полусон-полуявь — смутное томление Якова — по ребёночку? В хорошем смысле, томление.
А хотя.. кто его знает. Я не Яков. У меня есть друг гомосексуалист. Женатый. Жена не знает о его наклонностях. И вот что странно: часто, такие люди предпочитают жён — полненьких, «больших».
Конечно, этот странный рассказ ещё ждёт своего улыбчивого и поддатого Фрейда.

Наш армянский волшебник, продаёт Якову — скляночку с эликсиром.
И вот тут уже, к музе Бальзака, присоседивается муза Пушкина, с его сказкой о Золотом старике и старой рыбке, или как там она называется.
В общем, Сологуб, «на тоненького», как сказали бы футболисты (когда разыгрывается очень тонкая, почти кружевная комбинация), разыгрывает.. миф о Грехопадении.
Но делает это так тонко, что читатель-обыватель и не поймёт этого. Быть может.. и сам Сологуб толком не понимал этого: порой то, что мы пишем — больше нас.
Так иногда бывает и в любви.

У нашей огромной и роскошной Евы (Аглаи), разболелась голова (мне кажется, у неё были месячные, и в этом плане, как раз интересно психологическое сальто: уменьшение мужа, это как бы образ маленького и нерождённого и… незачатого даже, сына, Если бы этот рассказ был написан женщиной, он вполне мог бы стать экзистенциальной трагедией женщины, потерявшей ребёнка: приснившийся кошмар. Может что-то похожее было и у Сологуба с женой?).
Женщина томилась. Чем не повод «угостить» её запретным зельем, цвета яблочка в Эдеме?
Но героиню смутило обмолвка Якова о том, что от этого зелья может слегка «пронести». Вот бы так в Эдеме… Змий, обмолвился. Кстати, любопытный сюжетец для картины: Ева и Адам срывают запретное — зелёное! — яблочко, и… далее мы видим в смущённых кустах, сидящих Адама и Еву, а возле куста, ещё более смущённого Ангела с мечом, почёсывающего свой затылок: ну как тут их наказывать? Да и зачем?

И тут во всей красоте встаёт исполинская женская душа, обманывающая.. Змия (самый чудесный апокриф в этом плане, если внимательно присмотреться к рассказу).
Ева (Аглая) говорит Якову, что ей — зябко, и чтобы он сходил в спальню и принёс что-нибудь накинуть на плечи.
В это время, искусительные капли, ждут на столике, в бокале вина. На столике — два бокала: Яков согласился выпить за компанию, но без капель.
Когда Яков вернулся с платком, женщина сидела в кресле и улыбалась. Как вы уже догадались, она подменила бокалы.
Яков — змий, скушал своё же «яблочко», и день ото дня начал чахнуть и худеть так, как не снилось и герою Стивена Кинга.

Тут на самом деле интересный психологический момент: зримая визуализация, как мы порой для любимого человека уменьшаемся в размере, буквально таем на глазах, превращаясь — в ничто: мы становимся чем-то единым, с облетающей листвой, по своему очаровательной, а потом мы становимся как тихий снег у вечернего окна, и любимая смотрит на нас и уже ей не грустно, она просто грустно улыбается чему-то, самая не знает чему и пьёт чай.
Но не менее интересен и момент «самоумаления», как в случае с Яковом, когда ты не любишь человека по настоящему, не любишь его таким, каков он есть, или же просто ты нечестен с собой: совесть твоя становится огромного размера, или стыд, или.. а ты — «настоящий», становишься маленьким и близишься к нулю.
А может тут зеркальный выверт, и Яков, в подмене бокалов, просто испытал то… что ощущала его любимая? Бесконечно малая нежность со стороны мужа, и понимание маленькое, и сама она… в этой зябкости отношений, стала словно бы маленькая и ранимая.
Вот бы так было в жизни, правда? Раз в год, например, люди бы теряли очертания своих привычных тел и душа как бы менялась местами с телом.

Вот сидит парень в кафе с любимой девушкой и.. заливает ей как он ею любит. Какая огромная у него любовь. И тут.. он начинает уменьшатся у неё на глазах.
Крик официантки: куда!! Куда лилипутишься! А кто платить будет?!
И наоборот, где-то в тумане, возле Москва-Сити, бродят две исполинские тени влюблённых, под зонтиком, размером с дирижабль, у одной очаровательной тени, к груди прижат букет цветов , восхитительно огромный, размером с луну: в последний момент, эту милую пару, чудом облетает вертолёт, словно замечтавшаяся голубая стрекоза.

• Знала бы ты, как я люблю твой носик..
• Непоседа, а ты не врёшь? Он же… почти размером с вертолёт! Ты меня правда любишь?
• Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю..

  Яков буквально стал уменьшаться в размере. Как.. Шагрениева кожа у Бальзака.

Может это к вопросу о том, что мы часто следуем не своим желаниями, а желаниям и страхам — толпы? Что желания в нас, подчас — совсем лилипутские, а подлинные наши желания, исполинские, ангелические — мы не всегда замечаем, и даже.. стыдимся их!
И душа наша.. мельчает. Да, к сожалению, «маленький человек» не всегда знак равенства с прекрасной и угнетённой душой.
Можно утратить свою исполинскую душу, почти касающуюся неба, особенно — в любви, и стать простым нравственным лилипутом, а то и ещё меньше, как Яков, герой рассказа.

Сологуб словно бы показывает настоящий ад желания, утраты себя.
Ад маленького человека — сам, ввергший себя в преисподнюю, а не какие-то то там «большие господа», в сторону которых можно по-пушкински помахать кулачишкой.
И пусть читатель не обманывается, улыбаясь за чтением этого рассказа, улыбаясь на то, что придумала Ева (Аглая), что она сделала с Яковым своим — ставшего — змием: червячком, в павшем запретном плоде.
Это именно — настоящее инферно. Ибо настоящее инферно полыхает улыбочками и глумом толпы, и вся твоя судьба и боль души — обнажены и как на витрине пред всем миром: над нашим маленьким человечком, над которым глумились бы даже Лумпа лумпы, из Шоколадной фабрики, смеются — все: и дети и взрослые и судьба.

Но.. читателю всё же жалко этого несчастного бесёнка. Как и дьявола нам было бы по человечески жалко, если бы он существовал и мы бы видели его страдания, и мы бы взмолились тогда: милый боже, если ты есть — пощади этого несчастного змия, этого глупого Якова, который не ценил рай любви и роскошь женщины рядом с собой и потому — пал, пал потому  — что захотел «подлатать» женщину, её дивность, не вписывающиеся в привычные человеческие размеры, под свои мерки, под мерку «мужчины».
А не это ли и есть утрата рая и.. женщины?

И где то за кадром сюжета, перелистнув последнюю страницу, загрустившему читателю кажется, что Яков проснётся от своего кошмара в своей тёплой постели, рядом со своей роскошной и .. огромной женой, и свернётся клубочком у её милых ног, словно.. кот, в стихе Бодлера — Великанша.
А что снилось женщине в этот момент? Какое искушение? Как она держит на своей ладошке — мужчину, словно запретное яблочко?
Всё в этом мире  — в руках женщины. И судьбы царств и судьбы мужчин и судьба бога — зависят от женщины и её таинственных снов. Исполинских снов, которые больше тела человека и больше этого маленького мира.

Вы боитесь чудовищ?
Я не боюсь. Может быть потому.. что я сам, чуточку чудовище: иной раз после тяжёлого дня, проснёшься утром в постели с котом и смуглым ангелом, щупаешь себя спросонок, чтобы просто понять, что ты ещё существуешь, и пальцы твои как бы улыбаются в изумлении, ибо они щупают твой — хвостик, твоё помятое крыло, твою нежную руку… которая не подчиняется больше тебе.

Но я ужасно боюсь слонёнка. Не смейтесь. Вы бы тоже боялись слонёнка, если бы у вас была хорошая фантазия и… бесконечное одиночество, почти демоническое одиночество, как у героя рассказа Сологуба.
Только представьте, вы сидите на диванчике, читаете вечером книгу. Свет приглушен, свет словно бы превратился в шёпот о чём-то давнем и нежном, что вы утратили, быть может это шёпот о смуглом ангеле, что живёт в Москве? Он тоже сидит на диванчике и смотрит на вашу фотографию, словно.. на аленький цветочек. Хотя всё наоборот: правда, мой смуглый ангел? Я по вечерам — чудовище одиночества и любви, смотрю на твою милую фотографию в лиловой пижамке.
Так вот, вы просто сидите на диванчике, читаете книгу, или смотрите фото любимого человека.. и вдруг, вам кажется, что на вас кто-то смотрит со стороны комнатной двери.

Но вы один дома. Кто может смотреть? Чего только не померещится в бреду одиночества!
Вы снова читаете фотографию… ну, или книгу, не важно (я ведь тебя читаю по вечерам, о мой смуглый ангел. Один твой носик, прекраснее романов Тургенева, твоё ушко милое, остросюжетней романов Кобо Абэ: хочется нежным и чуточку пьяным Тезеем затеряться в лабиринте твоего ушка: мои губы… Тезей), и вдруг, ваша улыбка, а потом и вы, весь, переводите взгляд на дверь и замечаете с ужасом, что из проёма комнатной двери выглядывает маленький слонёнок, хоботком, словно худенькой ручкой ребёнка-лунатика, держащегося за стену.
И тут вы кричите, томик Сологуба, с чудесной закладочкой фотографии смуглого ангела в лиловой пижамке, падает на пол..

Скажите честно. Вы бы испугались такого слоника? То-то же.
Вот и мне порой до ужаса кажется, что слонёнок вот-вот покажется в проёме двери, в сумерках комнаты моей одинокой, почти бездомной, как озябший зверок.
И что с того, что мой милый кот Барсик, порой пугает меня до чёртиков, замирая в проёме двери и смотрит на меня, как бы говоря: Саша, я хочу кушать.
А порой слонёнок.. подкрадывается ко мне и своим пушистым хоботком, касается моей коленки, и тогда я кричу снова, и снова, лиловый томик Сологуба или кружечка с чаем летят на пол, вместе с фотографией смуглого ангела в лиловой пижамке: ибо я люблю пить чай не вприкуску, с чем-то сладким, а как раньше, на Руси — вприглядку: я смотрю на сладкое фото моего смуглого ангела.
Кстати, экономит сахар и калории. Что может быть слаще твоего носика, любимая?

Разумеется, герою рассказа Сологуба не являлся никакой слоник.
А явился.. простой чёртик, русский Мефистофель, размером с пальчик, робко притаившись за свечкой на столике, словно влюблённый, за березкой на вечернем свидании.
Как там в старинных и таинственных легендах других стран вызываются демоны? Изящными заклинаниями, таинственными шёпотами, в кадильном мареве свечей и т.д.
А в России… одинокий человек, томящийся по Тому самому человеку, стал разговаривать.. со стеной, прости господи.
И что самое смешное, стена ему — по-русски ответила.

О, не смейся, читатель. Ему вовсе не ответила улыбчивым голоском, одинокая соседка за стеной, нежно прильнув к стене в своём лиловом халатике, быть может, поддатая соседка, но от этого не менее одинокая.
Ах, эти русские голоса за стеной, не менее таинственны порой, чем голоса в голове. А про стоны за стеной, я уже и не говорю: они могут свести с ума одинокого человека, особенно.. если он томится в тоске по любимой, расставшись с ней, и думает.. как она сейчас занимается сексом со своим любимым, в Москве.

Вы знаете, что от таких стонов счастья за стеной, одинокий человек в муках любви, может.. покончить с собой? Знают ли об этом.. занимающиеся любовью, по всем каноном Маяковского? — Послушайте!
Я уверен, что такие пытки есть в аду: просто слышать стоны любимого человека… который должен был быть с тобой.
Мне недавно приснилось, что стонала сирень. О мой смуглый ангел, ты была сиренью в моём сне. Это было прекрасно.
Если бы ты была сиренью.. или хотя бы травкой, нежно стонущей, это бы исцелило боль нашей разлуки.

Я бы не ревновал тебя больше.. я радовался твоим милым стонам, радовался бы дождю, который целует тебя по ночам, радовался бы синичкам, ласкающих тебя своими крыльями..
А потом бы я покончил с собой на рассвете, и сам бы стал дождём и синичкой. Или хотя бы.. росой на утренней травке.
Боже, стать хотя бы нежным потом на твоей милой шее, после секса, потом, капельки которого блестят в утреннем свете, как почки сирени, которая вот-вот распустится.
Это же чудовищно, правда, любимая? Любить тебя так.. как боятся любить люди на этой глупой земле, любить тебя так, как тебя никто не любил и не полюбит, живи ты ещё 1000 лет в разных воплощениях.. сводя мужчин с ума, в чудесном Акапулько, или в Москве, как обычно, или в Испании 28 века, не важно.

Да, это чудовищно.. так безмерно любить тебя, неземную, и быть в разлуки с тобой, спасть лишь с твоим милым фото в лиловой пижамке и… с Сологубом, прости господи, и слышать эти вечные стоны соседки за стеной: её стон так похож на твой.. Я однажды сойду с ума. Или перережу запястье цветам на обоях, или запястье своё, или запястье сна.. и истиеку тёплой кровью стихов к тебе: ты проснёшься утром.. а твои милые смуглые ножки и вся постель — в стихах, как в цветах: такой сон мне приснился сегодня ночью, любимая.
Может я умер давно от боли разлуки с тобой и так выглядит ад?

На днях, я так же мучился в постели от одиночества, держа в руках фотографию смуглого ангела в лиловой пижамке, а за стеной… словно чертенята Сологуба, проснулись стоны, кувыркающиеся и делающие «солнышко».
Я решил показать, что я не на грани суицида, что я тоже.. счастлив. И стал тоже, стонать. «Делать солнышко».
Голоса за стеной затихли на миг, прислушались, как внимательные ночные цветы, к удивительной птице, и снова распустились под луной.

Стоны за стенами перемигивались, как светлячки-телепаты на далёкой планете, словно мы качались на удивительных качелях счастья… где-то в психушке.
За стеной послышался женский смех, и мне показалось, что женщина прильнула ладошкой к стене. Я тоже приложил ладошку к стене и улыбнулся: я довёл женщину за стеной, до смеха, а быть может и до слёз счастья.
И тут я вспомнил о моём смуглом ангеле и взглянул на её милое фото и слёзы потекли у меня по щекам. Я отвернулся от стены, и отдался слезам, как отдаются ангелам и прошлому, что впрочем, иногда одно и то же.

Сологуб написал маленький шедеврик. Правда, в конце рассказа, когда накал достигает почти вселенского апогея и читателю кажется, что он вот-вот узнает все тайны вселенной, вдруг, всё стихает, как бывает порой, когда вдруг закроется окно, и занавеска, из паруса, направляющегося куда-то в Акапулько, вновь превращается в русскую занавеску, тихую, с грустной улыбкой, как душевнобольной, которому вкололи успокаивающее.
Демонический рассказ превращается в милую зарисовку, словно бы человек ещё не готов узнать тайны вселенной и любви.

Словно.. если бы рассказ удержался на этой мистической ноте, читатель не вынес бы этого накала и.. его сердце, разорвалось бы.
И в этот миг, пушистый хоботок слонёнка, касается вашей коленки и вы кричите как сумасшедший: Барсик, что б тебя!! Я с тобой седым стану!! Что ты говоришь, милый? Кушать хочешь? Пошли на кухню.
Слушай.. Барсик, а может ты моя вторая душа? Может твоя лапка, коснувшаяся моей коленки, не менее таинственна, чем ворон Эдгара По? Ведь и письмо от любимого человека среди ночи, может быть..

Невермор, никогда, никогда мы не будем вместе. Боже, от этих слов хочется умереть. Они уже, как тёмное касание крыльев ангела, которые вечно будут кружить над моей одинокой постелью, сводя меня с ума.
Когда я ночью иду кормить Барсика, голый и озябший, но по прежнему думающий о моём смуглом ангеле, мне кажется, я страдаю мрачным видом лунатизма, что мой Барсик на самом деле — это нежный демон в аду, который присматривает за мной: Барсик кушает кролика; пушистый хоботок робко гладит мою озябшую голую ногу, я, голый, стою о тёмного, как космос, окна, и тихо плачу, закрыв ладонями лицо, словно не могу вынести сияние космоса в окне, ставшего невыносимо близким, как осень в аду.
Кстати, чудесная бы вышла картина в стиле Эндрю Уайета.

Итак, жили себе два приятеля, с символическими фамилиями: Сонпольев и Гармонов.
Жизнь одного — сон. В другом, словно бы дремлет гармония. Сонпольев, уже взрослый мужчина, и он, как это часто бывает с нами всеми, томится по чему-то, и сам не знает по чему.
Гармонов — совсем молоденький поэт.. Смуглый ангел.
Но странное дело. Оба приятеля, вроде бы тянутся друг к другу, но юный поэт чем-то неуловимо раздражает более взрослого приятеля. И не понятно чем: то ли внешностью, то ли чертами характера?
Так бывает. Вот едите вы пирог и говорите любимому человеку: зай, какой чудесный и странный вкус. Что ты положила в пирог с вишней?
И озадаченный голосок любимой, словно бы прячущийся за шкафом:

• Он не с вишней, любимый. С мясом. Он у меня не получился, прости, я хотела его выкинуть..

  И вот, однажды, как в стихе Эдгара По — Ворон «как то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой..».

Подчёркиваю: Сологуб ни разу не оговаривается, что гг что-то пил.
А разве это важно? Во всяком случае, Сонполев увидел на столике — странное существо  — «чернильную нежить».
Махонький, с пальчик, нескладный какой-то, головка маленькая, а внизу.. словно бы хвостик. И вот тут Сологуб странно оговаривается: а может и прямая кишка.
Оговорка странная, скажем прямо: в таких случаях говорят: такой то писатель в гробу перевернулся.. а я говорю: Фрейд в гробу улыбнулся..
Мы ведь все знаем о странных наклонностях Сологуба? Или не все? Не важно. Рассказ не об этом. А у кого из нас нет странных наклонностей? У каждого свои чёртики «пола», дружбы, любви и не только.

Этот странный чёртик, вечно смеётся (словно смех — это микроклимат его души, его воздух, без которого бы он умер, завял, как таинственный цветок), и называет нашего удивлённого русского «Фауста»  — одноголовым, с половинчатой душой. Словно это какое-то оскорбление.
И тут у них происходит странный русский разговор (если бы я ставил рассказ в театре, то было бы забавно переместить этот разговор, бережно, как пересаживают цветы, на современную кухню: на столик поставить бутылочку водки, вместо свечей 19 века и манускриптов таинственных — дымок сигареты и разбросанные на столике, письма от смуглого ангела и фото прекрасной женщины в лиловой пижамке. Сам собутыльник чёртика, сидит не в пиджаке, а в маечке белой. Или даже — в тельняшке. Одна бретелька, игриво сползла на бок, словно бы замечталась о чём-то своём).

Этот чёртик, делающий «солнышко» на столике, причём, инфернальное солнышко, ибо во время перевёртывания, хвостик его, превращается в шею с головкой, а его прежняя голова — в хвостик, рассказывает нашему изумлённому Сонпольеву, историю его души, что она уже жила когда-то давно и в теле одного человека, прекрасного, словно влюблённые в одной постели, накрывшиеся тёплой плотью, таилось две души: его, Сонпольева, и его — юного поэта, смуглого ангела, Гармонова.

Но что-то случилось тогда, много веков назад, какая-то трагедия, а быть может и убийство, и две души, которые были по сути, одной душой, стали — разными душами, но по прежнему странно тянулись друг к другу.
И что с того, что в этой жизни, спустя века, две души стали.. не романтически притягательными девушкой и мужчиной, но — мужчиной и юным пареньком, не очень складным, духовно страдающем.
Словно оба они — не совсем полноценны друг без друга: они должны быть вместе..

Давайте честно. Это ведь тоже, романтика, пусть и инфернальная, а не приглаженная, розовая.
Мы часто говорим, прелестными штампами: ах, важна лишь любовь! Внешность не важна! Душа важнее и больше тела!
И что? Сологуб, довёл эту мысль до прелестного солипсизма. И что же мы видим? Мораль, и многие, кто кричал о том, что внешность не важна и что душа больше тела.. начинают морщиться и красться к выходу, на сморщенных ножках, похожих на веки умирающей старушки-оборотня.
О мой смуглый ангел… если бы ты вдруг превратилась в огромного негра, или в травку апрельскую, или в дождик, фисташковое мороженое (хоть бы, хоть бы, хоть на один день!!) я бы продолжал тебя любить, от тебя бы отвернулись твои друзья, любимый человек охладел бы к тебе, к огромному негру.. а я бы продолжал тебя любить.

Теперь ты понимаешь, как сильно я тебя люблю? Мне иногда кажется.. что у нас с тобой есть всего один шанс, чтобы мы были вместе: если ты будешь негром огромным, а я.. я твоим милым непоседой, как обычно.
Я даже на днях обнял одного темнокожего паренька в парке, замечтавшись о тебе.. со слезами на глазах. Не ревнуй, любимая. Ему было страшно не меньше, чем и мне. Ох уже эта русская тоска по любимым...
Мы бы спали вместе: я, негр огромный, и ты.
Тьфу ты, вечно я всё путаю: я, и ты — негр огромный. Я был бы может чуточку бледный и пистолет был бы под подушкой, но это ничего не значит, не бойся. Ещё неизвестно, для кого - этот пистолет.

Это так странно..
Нет, не то, что я бы любил тебя и негром, и фисташковым мороженым (о, прости, прости меня, любимая! Фисташковым мороженым я бы тебя любил чуточку больше, чем негром!! Как же стыдно от этой мысли… о русский стыд, бессмысленный и беспощадный), но то, что эта мысль у меня впервые появилась ещё в детстве (Любимая! ты не думай что я извращенец! Я не про то, что ещё в детстве я мечтал, чтобы ты была огромным негром и я бы тебя любил!!), мысль о том, что в человеке — множество душ.

Нет, быть может у кого-то и одна.. это по своему тоже, гармонично, но просто мне в детстве казалось нормальным, что есть люди, у которого несколько душ, а значит такие люди как бы беременны несколькими судьбами, несколькими веками! Несколькими.. любовями. Им на роду написано любить сразу двоих. У таких людей и рождаются порой сразу — два ребёнка.
Может поэтому, как знак этой многокрылости и многодушия, у тебя такие неземные глаза, чуточку разного цвета?
Словно две души.. два крыла. И в твоей жизни, такое же двоекрылие: твой любимый человек, и.. я — крыло-непоседа, крыло-лунатик.
Кто я? Что я без тебя? Так.. хромое крыло, оступающееся в небо.

Чёртик, спрашивает с лукавым смешком, у Сонпольева, хочет ли он воссоединения душ? Не боится ли он — стать одним гармоническим целым?
Но тогда.. придётся отказаться от своего Я, своего Эго.
Сологуб не говорит что это значит, и читатель догадывается об этом в меру своих фантазий, ну, или в меру бутылочки вина (Сологуб удивительно хорошо читается под бокальчик красного вина, да вы наверно и сами это поняли по моей рецензии).
А мне подумалось: а что есть смерть, которой все мы так боимся? Не такой же переход от Я — к Мы? К некой запретной гармонии?

Так она достигается уже здесь, на земле, когда мы — любим, когда мы расширяем своё Я, словно смуглый зрачок ангела, в мир, отражающий небо и землю и любимого человека: мы в любви — и вот этот улыбчивый кленовый листок, сорвавшийся с ветки, и вот этот чеширский дождик у вечернего окна на 23 этаже, и улыбка самой прекрасной женщины — смуглого ангела, быть может читающего эту рецензию в своей легендарной лиловой пижамке.

Но это значит.. что утрачивая любовь, в разлуке с тем, кто большая и лучшая часть нас, самая Гармоничная наша часть, мы умираем больше, чем тело может умереть в смерти, мы утрачиваем не мимолётное тело, а всю нашу бессмертную душу и крылатый размах веков.. приближения друг к другу.
Я не понимаю почему в церквах не молятся за тех, кто мучается в разлуке с любимым человеком: это ещё тяжелее чем умереть, это больше, чем загробное мытарство.
Правда, мой смуглый ангел?

Мне иногда кажется.. что мои рецензии похожи на странную молитву Снежного человека или домового, в храме заброшенном: молитву о тебе, неземной, о мой смуглый ангел..
Если бы я был влюблённым в тебя снежным человеком, или домовым… то в том, что мы не можем быть вместе, был бы какой то смысл, романтическая трагедия.
Но я вроде человек: две ноги, две руки, хвост.. Барсик, опять ты?!
Это какое-то чудовищное недоразумение, что мы не можем быть вместе.
Почему я не домовой в твоём доме, любимая? Если после смерти я стану барабашкой в твоём доме, мне к чертям не нужен рай, с его скучной небесной молью.

У твоих милых смуглых ножек, мой рай. Я был бы очень ласковым и ручным (ножным!) влюблённым барабашкой на 23 этаже. Боже.. хоть барабашкой, хоть носочком твоим белым… лишь бы быть у твоих милых ног, любимая.
Мне иногда мерещится смерть, как нежное свадебное путешествие наше: ты останешься человеком, а я стану.. барабашкой. белым носочком твоим, чашечкой с зелёным чаем в твоих милых руках или помадой твоей, пижамкой лиловой..
Мне стыдно быть человеком, в разлуке с тобой, любимая.

Чёртик в рассказе, даёт нашему Сонпольеву, карий волосок.
Всё происходит перед Новым годом. Он должен пригласить своего смуглого ангела, юного поэта Гармонова, к себе, на праздник, и сжечь на свече этот волосок.
И тогда, как говорится в Евангелие — двое, станут едина плоть.
Боже, как часто мы боимся этого в жизни и.. как самозабвенно желаем этого!! И мучаемся этой раздвоенностью!
Быть одним целым, дивным андрогином любви..
Бояться потерять себя — глупо. Эти страхи — моральной и человеческой природы, цепляющиеся за нечто ложное, мимолётное в нас, за то.. что нами по сути, не является: наши страхи, сомнения, обиды даже, гордости и желания, которые тоже, не совсем наши.

У Такеши Китано, есть изумительный фильм — Куклы. Там рассказывается легенда о двух половинках, почти по Платону, которые связаны с рождения невидимой алой нитью.
У Сологуба, эта ариаднова нить любви, превращается в карий волосок.
Всё шло к любви… к гармонии и тайне. Читатель мог вот-вот узнать самую заветную тайну вселенной.. но что-то пошло не так. В последний миг, юный поэт Гармонов, испугался — гармонии единения, и задул уже дотлевающий волосок.
Нить Ариадны оборвалась..
Читатель так и не узнал, что было бы, если бы куранты пробили 12 и волосок догорел: в кого бы превратились наши друзья?

Понятно, что не в тыкву. В кого? Тут вариантов — масса. Может на диванчике, в пустой комнате, сидела бы очаровательная женщина в лиловой пижамке, с удивительными глазами, чуточку разного цвета? Или огромный и прекрасный негр? В лиловой пижамке..
Два друга, нежно враждовавшие друг с другом, тянувшиеся друг к другу.. почти до греха, вдруг стали бы — прекрасной смуглой женщиной?
Или кошкой, загадочно улыбающейся хвостиком на столе с письмами?
А может быть они стали бы кленовым листиком, за окном?
Или письмом в ночи? Как думаешь, мой смуглый ангел? Может быть они стали бы твоей милой улыбкой?

Ты ведь улыбаешься сейчас? Просто коснись своей улыбки милой и прошепчи моё имя.
Может случится чудо и мы хоть во сне будем вместе и станем там.. одним человеком?
Я бы хотел завтра утром.. проснуться в твоей постели. В чудесной лиловой пижамке. Я хотел бы проснуться.. тобой, о неземная моя.
Я бы бы проснувшись, улыбнулся бы и коснулся твоих.. наших, милых уст и произнёс твоё сладкое имя: ...а

Мне кажется, Сологуб — не совсем человек. Когда-то и кем-то неправильно расслышанная транскрипция слова — Суккуб.
Он — что-то среднее, между домовым и Лешим. Что-то с ним случилось в лесу, может охотники напали и он бежал от них, словно снежный человек, в свете луны, и упал с обрыва и.. потерял память. И вышел к людям. И стал писателем.
Другого объяснения у меня нет тому, откуда у Сологуба это тайное знание некой нечеловеческой красоты, и одновременное очарование человеком и неприятие его.
Как там у Достоевского? Красота  — страшная сила.

Впрочем, Достоевский этого никогда не писал, и мы фактически, цитируя это, ласкаем пустоту, отражённую — в зеркале нашего искажённого и разбалованного Я.
У Достоевского всё сложнее: Красота — страшная и ужасная вещь.Страшная, потому что неопределимая..
И далее следуют бессмертные строчки о борьбе бога и дьявола в сердце человека.
Мне нравится, что Достоевский удвоил тон изумления, двойным курсивом страха и ужаса (как Деймос и Фобос). Словно вся мерзость и пошлость мира навалилась на несчастную красоту.
А ведь так можно сказать и о боге..  любви.

у Камю, в Постороннем, у гг умирает мама, и его проявление горя, не соответствует общепринятым нормам «горевания», за что он и осуждается.
Нечто подобное описывает и Сологуб, но — по-русски. С Достоевщинкой.
Женщина сидит у окна, в тишине сумерек, положив руки на колени, и тихо плачет.
Зовут женщину — Елена. Читатель интуитивно догадываемся из дальнейшего повествования, что имя связано с древнегреческой красавицей — Еленой Прекрасной.

Елена, как и её мать, — очень красива, красива древней и утраченной красотой Эллады.
Елена, по всей вероятности, уже не первой молодости. Она — девственна. Как и мать, она влюблена в строгую и величественную красоту искусства, природы.
А люди? С людьми у Елены, сложности: они — словно пустые и нелепые актёры, всё пытаются во что-то играть, что-то изображать, лгать: словно живут не собой, не богом в душе, а чем-то мимолётным и низменным, суетным, чего по сути — нет. Что не имеет образа, а в этом и тайна красоты, ибо безобразное — не имеет образа, это — лик дьявола. Т.е. — пошлости.

Т.е. Сологуб изначально задаёт безмерно высокий тон.. горней красоте Елены, не столько внешне, прекрасной, но и внутренне. Она тянется  — к божественному и безусловному, в этом изуродованном и хромом мире.
Её красота, словно гадкий утёнок, задыхается в этом лживом мире. Её красота, словно последний, мотыльковый блик образа и подобия божия, в охваченным сумерками «человеческого» — мире.

Чёрт меня дёрнул за ногу (за ноги?) или за ухо, не знаю, полезть в рецензии на ЛЛ, словно в детстве я лазил через забор к деду Егору, за яблоками, дразня его быковатого бультерьера, своими улыбчивыми красными шортиками.
Наткнулся на рецензию… вроде бы умную и талантливую, но на самом деле — предельно ущербную.

Это беда, когда человеку что-то мешает быть собой, и он смотрит на мир, не собой, а чем-то ложным, искажающим лик мира или.. красоты.
Например, если мужчине или женщине, в личных отношениях попадались и корябнули сердце — кобель или мегера, это не значит, что все другие женщины и мужчины — кобели и мегеры. Хотя такой соблазн есть у многих людей, так думать. По сути, в некотором смысле, это нравственный аутизм и зацикленность на нечто одном и ложном.
Вы ведь сталкивались с ситуациями, когда люди, пережившие «Вьетнам отношений», потом искажённо видят — многое, даже в добрых и светлых проявлениях людей?
Это уже деформация мышления.

Так же меня печалит, когда люди видят во всём — нарциссов или абьюзеров, кобелей и т.д.
Шутки шутками, но из-за такого ущербного мышления, ломается много светлых судеб и чувств невинных и прекрасных.
Кажется, покажи таким людям, как на приёме у психотерапевта, кленовый листик, или иконку, или стих Петрарки.. и человек заладит своё: нарцисс мадагаскарский, а не кленовый листик! и т.д.
И тут на подмогу бегут, спотыкаясь, вумные книги по психологии и не только, которыми мы так часто в спешке боли, пытаемся залатать свои пустоты и трагедии, не сознавая, что хороним всем этим книжным мусором  — своё подлинное Я.

Вот так и в рецензии на данный рассказ, автор, восхитительно искажает смысл рассказа и.. покрывает ложью, главную героиню, видя в ней очередного нарцисса и прочий бред, даже не пытаясь выслушать — текст и красоту текста, точнее — дослушать, красоту текста, начав сразу говорить — своё, себя.
Нарциссический ли это поступок? Иногда — да, иногда — нет. Тут нужно знать человека, а не рубить сгоряча. Даже немного неудобно.. что друг попал под раздачу: рецензия то.. друга. Весьма условного, впрочем.

Шутки шутками, а тема серьёзная. На днях прочитал статью одной известной либеральной психологини, о.. геях, в русской классике (раньше я такое читал только у иностранных продвинутых психологов).
И что же вы думаете? Она с лёгкостью разглядела геев — в Онегине (любил Ленского), в Обломове и Штольце, Раскольникове и Разумихине.
Смешно? Мне не очень. Так и тут: некоторые во всём уже видят «нарциссов», включая несчастную Елену из рассказа.
Спрашивается: нах.. зачем? Зачем приходить в искусство со своим самоваром?
Настоящее искусство, это не рынок, где можно поторговаться с красотой: а я так вижу! мне так хочется видеть!
Идите в лес, и там смотрите, на медведей, пейте чай с ним и с самоваром, или в кино идите.

Понятное дело, искусство — это не ментор. Свой взгляд должен быть у всех, и это чудесно. Но.. хорошо, если это взгляд — талантливый, а не пошлый. Много ума не надо, что бы в невиновном человеке, в книге и в жизни, увидеть монстра. А вот наоборот.. уже ум нужен. Ум сердца.
Да и ошибиться можно совершенно очаровательно, в искусстве. Если.. талантливо.
Например, картина Малевича — Чёрный квадрат.
Разве я ошибусь, расшифровав его так — обычный мой день без смуглого ангела? Ошибусь, да, но и смуглый ангел грустно улыбнётся и не только он.
Или: битва негров в чёрной пещере с тёмными драконами.

На самом деле, Сологуб строил рассказ не по лекалам 21 века, с его зацикленностью на психологических девиантах, нарциссах и прочих «монстрах», Сологуб вполне явно на стороне главной героини и более чем явно, если прислушаться к рассказу, высказал боль и бесприютность красоты в этом лживом и грубом мире.. красота — которая, как и любовь, обречены на распятие и гибель.
Впрочем, я знаю «психологов», которые, испытывая потребность выместить на ком-то, свою боль или гнев, или ад своего прошлого, стегали кнутом своей мысли — даже Христа, видя в нём банального самоубийцу, лжеца и хвастуна, вешая на него, как новогодние игрушки, все ярлыки.

Им так становилось легче? Быть может. Потому что навешать ярлычок на другого — пусть и умный ярлычок, много легче, чем в муках сораспятия с ним, недоумевать в неопределённости, вздыбливая всю полыхающую бездну своей души: ибо в человеке и правда, как и в красоте, борются ангелы и демоны, и мерзко и глупо, преступно даже, всю эту полыхающую и бесприютную бездну, суживать в нечто мелкое и человеческое, в удобненький — ярлык.

Я так подробно остановился на другой рецензии, потому что в ней, как в зеркале, отразилась ложь многих, "любителей искусства" - сидя на уютном диванчике, попивая ананасовый сок, приятно пригвождать авторов и персонажей, не так ли?
Это ведь трагедия: рассказ — о лживом искажении красоты и лика жизни, и дьявольском смехе «человеческого», над божественным и над тем, чему тесно в «человеческом», и вот.. в рецензии на рассказ, человек, более чем образованный и добрый, я уверен, попадает в некий зачарованный капкан, и.. всё тот же сатанинский, а точнее — человеческий смех и глум, когтят и искажают красоту рассказа и облик главной героини.

Кому-то может это и приятно. В этом одна из тайн искусства и данного рассказа в частности, и — ужаса искусства: оно, как зеркало, отражает — нашу сущность, и мы порой часто искренне не догадываемся, что вонзив коготок в персонажа, или автора, на самом деле — гвоздим себя, видя Своё отражение и свои пороки или страхи этих пороков, которые, как тени, порой больше нас и мешают нам — быть.

Так чем же, наша Елена заслужила ярлык — нарцисс? (и т.д.)
Всё просто: в вечер после похорон, и в последующие дни, Елена… раздевалась до гола, и смотрелась в зеркало.
Кстати, тут можно увидеть смутную отсылку на Боттичеллиеву Афродиту: вместо раковины, в которой находится богиня Любви - зеркало. Интересно, многие ли увидят эту аллюзию? Не думаю.. Легче увидеть Нарцисса, не так ли?

А ещё.. о ужас (для людей, видимо), она — улыбалась.
Я на опыте знаю эти таинственные, как мотыльковая рябь Стикса, улыбки.
Ну как же, нужно убиваться от горя и проливать реки слёз, и похоронить себя заживо, а потом, робко обернуться на часики нормы, словно бы сверяясь с чем-то, с толпой и цербером морали: всё? Мне уже можно не плакать? И внутренним голоском сердца, словно голосом из детства: мам, я уже все уроки сделал, можно я пойду погуляю с друзьями?

Мне было 9 лет, когда хоронили папу. Зима. Лёгкий снежок падал с деревьев, когда с веточек взлетали сороки, словно могильные и огромные бабочки. Но казалось, что снег начинался не с неба, а вот, рядом с тобой, как если бы цветок расцвёл не на земле, а в воздухе или на плече милого друга, смущённого этим обстоятельством: влюбился..
И так ласково качались веточки и свет солнца на этих голых, карих веточках так странно напоминал мне о папе и наших играх, и веточки словно бы улыбались в синеве, как бы вспомнив о чём-то, что на моих губах, от этой красоты и курсива жизни, проявилась улыбка.

Я поймал два взгляда: один, ласковый и понимающий, какой-то незнакомой женщины: она тоже мне ласково улыбнулась, и в этой улыбки была словно бы живая тень той веточки, откуда взлетела сорока, или даже.. это была тень веочки моей улыбки, и вместо снега, был добрый свет в глазах; а другой взгляд женщины, уже пожилой, был суровый: как я посмел улыбаться на кладбище?

Дома уже, моё общение с красотой — продолжилось.
Зеркала и телевизор, были занавешены.
Кто-то мне сказал, это что бы призраки с того света, не проникли в наш мир. Мне было страшно заглянуть в зеркало: может я там увижу.. себя, мёртвого, в будущем? Повешенного или утонувшего (откуда такие мысли в детстве у меня?).
Или увижу за своим плечом — жуткого призрака. Не папу..
Страсть как хотелось посмотреть в зеркало. Как Елена.
Но я отважился только, на то, что бы не заглядывая за занавешенное зеркало, всё же прокрасться к нему — ручкой: рука-лунатик, заглянула за скатерть и потрогала моё невидимое отражение, моё будущее и.. погладила призраков и чудовищ.
А поздно вечером, когда все легли спать.. я набрался храбрости. Но для другого: по телевизору была передача про животных, которых я обожаю, как ангелов.

Я решился тихо снять покрывало с телевизора, и, укрутив звук, молитвенно встав на колени перед зеркальным отражением ещё не проснувшегося телевизора, похожего на квадрат Малевича, сначала долго смотрел на своё Стиксовое отражение.. и, вздрогнул, зажав себе рот, чтобы не вскрикнуть: я увидел за моим правым плечом — хвостатого призрака, крадущегося ко мне.
Но оказалось.. что это — мой милый Барсик. Как тут было не улыбнуться? Охраняя меня от чудовищ и призраков, он смотрел вместе со мной, на красоту о животных и природе милой: я был готов в любой миг умереть, сразиться с призраками.. лишь бы — соприкоснуться с красотой, которой я был предан беззаветно. И предан сейчас, по рыцарски, защищая честь — Елены.

Сологуб удивительно описывает атмосферу этой словно бы замогильной мечтательности, когда душа в горе, как бы парит над телом, в красоте, ставшей — крыльями, а разве крыло не похоже на отражение лодки Харона в реке Стикс?
Вот, Елена села за рояль; вот, она листает томик любимого поэта..
Это ведь всё — живое Евангелие, и по сути, всё то же зеркало, отражающее нашу бессмертную природу, небо в нашей груди и красоту души: эта вечная красота, не даёт нам в горе, стать — безобразными, не даёт нам как бы раствориться в лживости и грубости мира.
Таким живым Евангелием в горе, может быть и рука друга на вашем плече, или даже — милый непоседа с хвостом, играющий с солнечным зайчиком, на синей складочке вашего платья, даря вам улыбку в горе, словно поцелуй ангела: кстати, хорошая цитата бы вышла: улыбка в горе - это поцелуй ангела, помогающий нам не умереть.

Но ведь красота в поэзии, музыке.. эти горние зеркала, не только вне нас, правда?
Мы сами, наше тело и душа, которые суть — одна сплошная душа, являются высшим зеркалом и храмом, в котором отражается божество и наше Высшее — Я.
Удивительно ли, что Елена, раздевшись перед зеркалом, ласково рассматривала себя?

О! Вполне невинно! И вполне невинно мечтая о нежных поцелуях, о счастье, о жизни..
Впрочем, «для чистых — чисто, всё», как сказал бы Перси Шелли. А вот для нечистых.. и чистота — может быть порочной и тёмной, ущербной.
Ведь жизнь продолжается, не так ли? Говорят, когда умер Христос, то птицы продолжали петь в вечерних садах, и песни их были прекрасны, божественны, словно уже в них.. в их вечной красоте и улыбке красоты, свершилось Воскресение.

Вся прелесть этой сцены в том, что это не только метафизический диалог женской души, вечно-женственного и вечно-Прекрасного, что воспевали Сологуб, Блок, Владимир Соловьёв и Плотин,  — с богом: диалог красоты с красотой, как в лермонтовском стихе: и звезда с звездою говорит..
Одна красота, нежно отражается — в другой. Это ведь чудо: в былинке, или в капельках дождя на вечернем окне, так похожих на зацветшую вербу, или в тех милых косточках на коленях, которых так стесняются женщины, разглядеть — божье чудо, всё тот же Лик и подобие бога!

А с другой стороны, это пронзительная, до слёз.. спиритуалистическая нежность общения — с милой умершей мамой, которая — плоть от плоти её. У неё всё те же косточки на коленях, такие же груди, такая же печальная красота плеч.
Что думала Елена, мы не знаем. Но наверно думала о том, что она не до конца ценила красоту мамы. Не часто целовала её плечи, щёчки.
А почему она не видела её милых колен? Из-за дурацкой моды и светского этикета.. людей?

В один из таких.. спиритических сеансов с зеркалом, Елена забыла закрыть дверь, и к ней в комнату заглянула.. служанка.
Елена в зеркало видела, как она замерла в зеркале и ухмыльнулась. Не хорошо улыбнулась. И скрылась.. как призрак, должно быть, мог скрыться, если бы я в детстве всё же приоткрыл зеркало.
С этого момента..  душа Елены помрачнела (обыгрывает ли тут Сологуб роман Уайльда, Дориан Грей? Возможно, мимолётно, и вывернув его наизнанку, ибо весь этот лживый мир — Портрет неведомого Дориана, властителя этого мира, а значит и портрет — нас, а красота Елены — это высшее искусство, высшая красота… которая уродуется миром и людьми).
Эта ехидная усмешечка служанки..
Что она подумала о Елене? Какие мерзкие и плотоядные слухи она разносила на кухне, с другими слугами, о.. порочности Елены?

В рецензии той женщины, о которой я писал, выносится нелепейший и убогий вердикт, о самовлюблённости Елены, её что-то там раненом Я и зацикленносьти на себе, не способной к настоящей любви, и потому так падкой на чужие мнения о себе.
Обострённая восприимчивость человека к чужому мнению, не всегда (более чем), вызвана самовлюблённостью и раздутым, израненным Я и т.д.
Так же как и яблоко, не всегда падает на землю: иногда оно летит в лоб, или — в небо. А был случай в Индии, когда оно просто замерло в воздухе, сорвавшись с веточки.

Есть люди, с ободранной кожей души, поэты духа, хранители лика красоты в мире, которые воспринимают боль, счастье и мир в другой душе, как — свой мир, свою боль, своё счастье.
Это именно то, о чём исповедался ангел красоты рассказа, но читатель невнимательный и зацикленный на себе, расслышал лишь — себя, оглянувшись как Орфей в аду, на книжную чепуху, или на свой опыт, но не на Истину, не на возможность простой мысли: а может на этот раз всё иначе? И случай с Еленой — особый? Ибо мир этот.. чуден и странен и безмерен.

Нет, нужно было пронзить бедную Елену — как бабочку, иголочкой.
Просто поразительно, как часто читатели не хотят даже слушать текст, слушая себя. Как многие иностранные либеральные журналисты в России: говоришь им что-то, подробно, ласково.. всё объясняешь. И они, тут же, словно ты ничего не говорил, повторяют привычный бред и ад о России и русских.
Это — патология и.. латентное бесовство: желание всковырнуть ангела в чём-либо и разглядеть — тьму и могильность.

А Сологуб прямо говорит, устами Елены: что для неё, нет раздельных душ, отдельной красоты: все души людей на земле, а значит, вся боль людей и счастие их  — это одна Боль, но.. видимо, не для всех. Не так ли?
И если в одной отдельной душе, образ и подобие божие — исказились, подверглись глуму, то есть люди, хранители света и красоты, которые чувствуют этот Мировой ущерб красоты и бога.
Это не только нравственный пантеизм (ах, да.. психологи ведь о таком не пишут.. они как тот Фома из Евангелия, которому нужно поковыряться в ранах Христа, чтобы поверить в него. На вечер.), но и какой-то высший и крылатый идеал эмпатии, который.. «психологи» заклеймили — нарциссизмом. Боже..

А что мы так удивляемся? Один человек проходит мимо чужого горя, не чувствуя его, словно.. и правда, есть разные души, а не одна душа в мире болит и ворочается.
А другой человек не может пройти. А третий.. просто может со стороны поплакать, весьма изящно, искренне.. над болью другого. И.. тоже, пройти. По сути — пройти. Метафизически — пройти.

А есть те, для кого нет, чужой боли. И не важно, Мучается человек где-то в Индии, в Москве, или даже.. 100 лет назад или через 500 лет, или на страницах рассказа.
И красота весенней травки и сирень после дождя, это всё та же красота — в которой он и Бог — вместе слиты.
И потому, ущерб этой красоте, — эсхатологичен в истоке своём. Как если бы кто-то пнул сапогом играющего на травке котёнка или ребёнка, или вонзил нож в картину Рафаэля, или.. что почти то же самое: вонзил свой человеческий коготь — в красоту произведения искусства, оболгав её, распяв, для услаждения своей мимолётной и ущербной правды.

Был такой поэт в Англии — Джон Китс. Он написал замечательную поэму — Эндимион.
Но критики подняли такой глум.. что его здоровье пошатнулось и открылось кроветочение в лёгких и он умер.
Кто-то скажет: да плюнь ты на мнение толпы и других! Живи собой и твори! Вон сколько людей, талантливых, не слушают толпу и живут радостно!
Что тут сказать? Люди привыкли жить в 3-х измерениях. В мире морали, норм толпы и опыта. А любовь и красота — рвутся из этой душной тесноты человеческого, в горний мир.

Потому и недопонимания и ссоры часто в отношениях и в непонимании искусства: мы пытаемся их понять.. стоя на ущербной, но милой дорожке «человеческого», которое всегда ведёт не к богу и к любви, а в тупик и бетон.
А нужно просто сойти с тропинки человеческого — в травку в росе. Правда, мой смуглый ангел?
Мы же говорим по взрослому? Не о биллетристах творчества, не важно, музыкантах, писателях, которые отличаются от Художников, в высшем смысле.
Возьмём модную и милую певичку, или талантливого модненького писателя.
Кто-то из них поплачет на глумом в адрес своего творчества, и живёт дальше. Кушает себе, весьма сытно. Пьёт..

Всё как в любви: есть те, кто после разлуки погрустит, как положено, покушает мороженое, и.. снова встречается с кем-то.
Это не плохо. Просто.. это не имеет ничего общего с Той самой любовью, на всю жизнь, когда с утратой человека — твоя жизнь — гибнет и земля словно бы переходит на орбиту Плутона, где солнце не светит и вечная тьма.
Для таких «биллетристов духа», красота  — это просто милая вещица, модная, как милое платье. Они реально чувствуют — в глуме, свою боль и эго, а не выходят за их пределы.

Для Китса и Елены из рассказа — красота, это божественное сияние, пронизывающее всю вселенную, всех людей, и сердце поэта (Елены, в данном случае), является как бы связующей частью этого сияния, чувствуя ответственность за мировую боль и за то, как связана эта божественная и вечно-женственная красота, в веках, в душах всех людей: если в одной душе умер бог, или исказился лик бога, друга.. тебя, то это — зарница конца света, разрыв цельности сияния Бога, в мире.
Для психологов — это как квантовая физика: непонятно и чуждо.

Елена переживает в глуме служанки, не своё раненое эго, а эсхатологическое чувство гибели мира и бога: гибель красоты, которая должна спасти мир: а кто спасёт.. красоту? Кто?
Инфернальная улыбка служанки запустила словно бы гибельное деление атомов красоты, и тёмная рябь этой улыбки, словно бы разлетелась по всей вселенной. Вот что мучительно ощущает Елена.
После этого, она даже на своё отражение в зеркале, на свою невинную и совершенную красоту, смотрит как.. на нечто греховное, мерзкое. Что-то тёмное проникло в мир.
Что? Че.. человеческое?
Сологуб показывает нам как бы камерный апокриф Грехопадения: нет больше мужских фантазий о Змие и мичуринских фруктовых деревьев. Есть лишь женщина, зеркало и.. кто-то ещё. Что-то, ещё.

Елена, как ангел изнасилованный, напугана Человеческим, словно это что-то инородное в мире, от соприкосновения с чем, умирает любовь, тлеет душа и доверие, распинаются боги..
У Елены.. отвращение к человеку, как к некоему древнему чудовищу.
За этим скрыта не банальная мизантропия и снобизм, а нечто гораздо более древнее (в смысле противостояния). Я не только о космогонии Сологуба, но и про учение Плотина, Блока, первых христиан и т.д, —  этот мир — во власти дьявола, а не бога, и человеческое, принадлежит вовсе не богу, а — дьяволу и мороку, тлению мировому и лжи.
А кто же мы? Всё просто: мы — душа и красота. Любовь.
Но нечто мерзкому и убогому в нас, нужно же.. пощупать то, что ты есть. Не так ли? И потому мы назвали себя — человеком, и этим, отреклись от большей части себя — от божественной красоты и любви.

Давайте рассмотрим на примере рассказа: стоит женщина перед зеркалом, голая, в трауре. Любуется собой.
Что подскажет нам бес человеческого, этот забавный и злобный аутист, весьма милый иногда, впрочем?
Он нам подскажет.. легенду о Нарциссе, смотрящегося в реку, влюбившись в своё отражение.
И что нам с того, что робкий и раненый, связанный голосок где-то в подвале нашей души, шепчет нам: дослушай текст.. красоту текста, не слушай этого злобного аутиста, ты видишь.. что вся аллюзия на Нарцисса, разбивается, не успев начаться, когда за Еленой стала подсматривать служанка, похожая на древнего зверя?

Тут ведь три выбора: либо человек искушается этим вечным злобным аутистом в душе, и лжёт на красоту и себя, видя нечто банальное и мерзкое в человеке (точнее — в красоте, и видя как раз таки — Человека,), либо он просто чуткий и не верит тёмной ряби первого впечатления, либо он более тонко образованный, ибо на сердце приходит другой образ из мифа: Актеон, и не только этот образ: их можно много вспомнить, включая библейскую Сюзанну.
Но Актеон — показателен. Он был охотником, который подсматривал в кустах за тем, как купалась обнажённая богиня луны. Она увидела это, и.. разгневавшись, превратила его — в оленя, и его разорвали собственные собаки.

Любопытно, какие имена у героев рассказа. С Еленой всё понятно. Это вечная красота. Почти  — Евангелие, а не имя.
А у двух других героев, имена звучные: служанка — Макрина (почти — мокрица, хтоническая сущность в облике человеческом), и некто Ресницын, зашедший к Елене проведать её горе, и, видимо, её капитал: он хочет на ней жениться, но его речи так пусты, пошлы. Словно его и нет и он повторяет вечные слова пошляков во всех веках.
Глаза — зеркало души, почти отблеск бога, заросшие как камышами у входа в Аид, этой человеческой чернью — ресницами: души — нет. И Бога нет в душе.
Зато может.. психология есть.

Иногда, прогуливаясь по кладбищу, обращаю внимания на фамилии на могилках, под этим углом: некоторые имена, словно бы из неизвестных романов Достоевского, Гоголя, Сологуба.
И так это странно и.. по своему мило. Как если бы ты встретил на кладбище могилку покосившуюся от старости: Елизаветы Калитиной (Дворянское гнездо), или — Анны Карениной, Настасьи Филипповны (жуткая могилка, давно никто не прибирался. Мышиная норка в самой груди могилки).
А вот кроткая могилка Маленького принца, покрытая травкой, со свежими цветами флоксов. На коленях стоит красивая смуглая женщина с каштановыми волосами и тихо плачет, закрыл ладонями лицо.
Пора завершать рецензию..
Знаете, чем закончился рассказ?
Не боитесь посмотреть в зеркало красоты? Или вы боитесь, что она никого не отразит? Или отразит вас.. не до конца? Грудь вашу, ресницы… палец на правой ноге, большой.
Или отразит вас во весь ваш крылатый рост? Не боитесь увидеть в зеркале — ангела?

Для своего рассказа Федор Сологуб выбрал название с одной стороны классическое, а с другой - провокационное. Маленький человек - известная тема в русской литературе, у истоков которой стоят такие столпы как Пушкин и Гоголь. Казалось бы, что ещё можно сказать после таких мастодонтов? Но Сологуб подошёл к этой теме под неожиданным углом, его маленький человек - это не иносказание, не фигура речи, а самая настоящая правда.

Герой рассказа Яков Алексеевич Саранин, мужчина щуплый и низкорослый, женится на красавице Аглае. А та - кровь с молоком, пышет здоровьем и формами. Довольно комичная пара, и этой комичностью Саранин недоволен. Ему хочется, чтобы его жена была поизящнее, посубтильнее, поменьше, в общем. И чтобы уменьшить размеры своей благоверной, не страдавшей, кстати, отсутствием аппетита, Саранин покупает у первого встречного армянина волшебное зелье. Добавь того зелья в питьё - и выпивший начнёт уменьшаться. Естественно, по ошибке выпивает его сам Саранин. И к своему ужасу начинает сокращаться в размерах. Хотя куда ещё.

И если поначалу исхудавшего героя все жалеют, то потом он вызывает смех, а затем и раздражение, в том числе и у жены. А как ловко сия купеческая дочь распорядилась своим минимужем, вы узнаете, если прочитаете рассказ. Он небольшой, местами забавный, местами мистический, а в принципе грустный. Если предположить, что уменьшающийся Саранин есть всё-таки аллегория, то мы видим как быстро человек, лишившийся влияния и продолжения в обществе, падает на дно. Ещё недавно всеми уважаемый чиновник быстро превращается в игрушку, занятную вещицу, готовый экспонат для кунсткамеры. А те, кто вчера был друзьями, семьёй, те, кто должен был бы поддерживать Саранина в его бедах и горестях, мгновенно становятся чужими. И с этой точки зрения Якова Алексеевича безусловно жаль.

Но можно прочитать рассказ совсем по-другому. Не стоит забывать, что причиной своего уменьшения герой стал сам. Зачем-то он решил изменить свою жену, неплохую, в общем-то, женщину, в угоду собственному вкусу и каким-то потаенным комплексам. А менять человека насильственно, против его желания - поступок, согласитесь, нехороший. Мерзкий поступок. И возможно, сжимается не сам Саранин, а сжимается его завистливая душонка, обнажая его истинную сущность - сущность маленького, мелкого человека.

"Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то всё тело твое будет светло; если же око твое будет худо, то всё тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?" (Евангелие от Матфея, глава 6)

Философия, продвигаемая Сологубом, который то Бога славит, то дьявола именует отцом, для меня во многом неприемлема, но некоторые образчики его творчества находят в моей душе самый живой отклик.

В коротком рассказе "Красота" можно увидеть простой психологический мотив - противостояние чужого мнения о тебе и твоего собственного, но мне здесь видится мотив духовный - более глубокий. Сюжет рассказа незатейлив, поэтому я перескажу его, чтобы предоставить свои размышления о нём, хотя и не знаю, насколько они сойдутся с позицией автора.

Итак, девушка Елена живёт в своём особом мире. Девушку привлекает всё красивое, возвышенное: красивыми изящными вещами наполнен её дом, и находясь среди них она чувствует душевный подъём, бодрость ("Не красота ли радует и волнует? И не всякое ли явление красоты радостно?", - спрашивает Сологуб), тут и там разносятся благоухания; она читает строгие возвышенные книги, играет чудную музыку на рояле, но есть одна беда - она не любит людей, за исключением своей матери, которая тоже благородна и прекрасна, не в пример остальным, но к началу рассказа Елена плачет по ней, ибо она умерла.

Я упорно не желаю видеть здесь мотивы одного только бегства от реальности и неприспособленности к жизни, хотя и считаю, что они тоже присутствуют. Да, Елена несомненно живёт в своём пряничном мирке, а окружающее — с его грубостью и пошлостью её отвращает, но и здесь можно увидеть христианский принцип (принцип, сошедший здесь с ума и свернувший со своих путей), выраженный в притче о человеке, который ради главной, самой вожделенной жемчужины продаёт всё что только можно. Красота в глазах Елены настолько абсолютна, что окружающие люди полностью обесцениваются в её глазах. Если бы я написал этот рассказ, то ввёл бы мотив паралича воли, ибо абсолютизация красоты во всех её проявлениях замораживает волю героини, лишает желания добрым глазом взглянуть на людей, встать по отношению к ним в какую-либо иную позицию, кроме отрицания.

Любованием окружающей красотой Елена не ограничивается, и, закрыв дверь, она скидывает одежду и любуется своим обнажённым телом и обнажённой выделывает некоторые па. Нужно отдать старому блудоделу должное — если и до этого текст обладал какой-то, я бы сказал, бархатистостью, то тут он превзошёл себя, ибо указав, что никаких влажных дел и столь же влажных мыслей у Елены не было (всё было даже с оттенком высшего смысла, как написал бы Достоевский), он и сам выписал явно эротическую сцену так, что она не бьёт в пах (единство цели и реализации — достойно уважения), и выписал на очень высоком уровне.

Долго ли коротко ли, но раз Елена забывает закрыть дверь и её за этим занятием застаёт «горничная Макрина, смазливая девица с услужливо-лукавым выражением на румяном лице». (Знатный, должно быть, вышел перфоманс) И вот Елене начинает казаться, что горничная скрылась с «нечистой улыбкой» на лице, она начинает представлять, как служанка с гадким смехом рассказывает об увиденном кухарке и всё в таком духе. Это нарушает её идиллию. Собственное тело перестаёт доставлять ей радость — теперь она чувствует себя измазанной, нечистой, нехорошей. Интересно, что автор оставляет на суд читателя, действительно ли она лишь нехороший живой труп, быстро чахнущий, грязный и сам вопиющий о своей мерзости, или она, напротив, всё ещё абсолютна и хороша, или что-то ещё. В результате всех этих душевных страданий Елена кончает с собой.

Теперь выводы: рассказанная история взывает к моей деликатности, необходимости не только не осуждать человека, но и смотреть на него чистым дружелюбным взглядом, ибо я ответственен не только за тех, кого приручил, но и за то, какие сигналы посылаю в окружающий мир, что внушает людям соприкосновение со мной, ведь, как оказалось, не только слово, но и взгляд могут убить. В отношении данной истории это хорошо видно, ведь всё могло обернуться иначе. Ещё два слова о наших сигналах: я как-то слышал об одном монахе, который, натолкнувшись на купающуюся женщину, расплакался от умиления перед её красотой, - и я чувствую сильнейшую нежность к этому парню, хотел бы и я так (или у меня уже что-то такое было — не помню).

p.s
Или Елена просто дура и вообще сама виновата...

Рассказ про двух мальчиков, двух противоположностях, волей случая притянувшихся друг к другу. Когда грубое и злое медленно поглощает наивное и чистое. Но осознает ли зло себя при этом? Ведь этот мальчик не сам по себе сделался таким.

Сюжет очень кратко
Два мальчика, Коля и Ваня, познакомились и отдыхают на даче. Сначала они рыбачили вместе, а потом полюбили ходить в лес.

В начале им было интересно друг с другом из-за противоположных взглядов на мир.

Но одного грубо воспитывали быть наглым и брать, а другой всегда получал все на блюдечке, но был одинок.

Ваня Зеленев. Любитель кривляться и гримасничать. Рано повзрослевший мальчик, научившийся уже пить, курить и даже делать кое-что другое, считающееся постыдным. Он понимает вещи, которые не свойственно понимать детям в его возрасте: измены в семье, злые начальники, хитрые, лживые люди. Слишком рано он научился ненавидеть эту жизнь. Всему этому поспособствовала его семья: хоть и полная, с отцом и матерью и даже вроде как более-менее обеспеченная, с прислугой, но совершенно не имеющая представления о культуре и о том, что такое настоящее детство.

Коля Глебов. Изначально наивно-весёлый, чистенький и аккуратно одетый мальчик. Живёт на даче вместе с мамой. Семья его хорошо обеспеченная, только отец где-то на заработках в море, а мамочка, которая хоть и любит сына, но иногда недостаточно внимательна, потому что хочет жить свою жизнь и развлекаться. Коля - обычный ребенок, возможно, в некоторых моментах еще даже слишком наивный. Ещё он явно очень эмпатичен, что не сыграет ему в дальнейшем на руку.

И вот эти двое каким-то образом подружились. В стиле Сологуба: тут явно не обошлось без невиданных сил, гипнотических способностей или тому подобного.

Мальчик Ваня учит мальчика Колю "быть независимым" и другим непотребствам. При этом он своим неестественно большим для ребенка, полученным от грубых взрослых "жизненным опытом" нависает над Колей и высасывает из него естественную детскую жизненную энергию, заставляя в итоге утешаться от всего этого сигаретами и алкоголем. Ну прям как "независимые взрослые". Только "утешение" этими вещами чаще похоже на умерщвление. Тут буквально показано, как постепенно Колю затягивает невидимая на первый взгляд депрессия под видом ложного спокойствия.

Еще Ваня из-за отсутствия адекватного примера в семье не умеет вести себя по-доброму и поэтому порой просто как способ показать свое эмоциональное возбуждение, делает неожиданные и злые поступки в, казалось бы, мирной ситуации. Просто потому, что по-другому не умеет.

Переломным моментом стала обида Вани на Колю. Обиду эту он придумал в какой-то степени сам. Общение с Колей всё-таки вызвало в нем какие-то новые для него чувства. Но при этом он попал в ситуацию, когда благодаря "злым взрослым" и непреднамеренном участии Коли (который даже это особо не осознал), его унизили. Раньше бы он, как ни в чем не бывало перенес побои и жил дальше, но, возможно, Коля всё-таки размягчил его наросший "панцирь равнодушия", и благодаря этому очередной резкий выпад от жизни показался больнее и, главное, обиднее.

Очень страшно. Рассказ лучше не читать людям с суицидальными наклонностями, да и обычных он может подтолкнуть: так убедительно Сологуб устами ребенка рассказывает, почему этот мир обречён. Но всё-таки, мне кажется, он слегка переусердствовал. (И хорошо, если это так). Тут больше выдаваемое желаемого за действительное. Это зная особую любовь Сологуба к феномену смерти вообще. Зная, что в смерти он видел не горе, а надежду в противовес злой, несправедливой жизни.

Между мальчиками возникла странная привязанность. Ване удалось убедить Колю, что жить скучно. Ему удалось поменять его на внутреннем, подсознательном уровне, потому что в нужный момент рядом с Колей больше никого не было.

Очень трогательно замечать, что в последние моменты у Вани даже проскальзывает некая забота о Коле. Они бы могли стать хорошими друзьями и поддержкой друг для друга в будущем. Но у Сологуба были свои планы.

Писатель просто пошел ва-банк. Но он вовсе не хотел при этом сделать своим маленьким героям плохо. Он искренне считал, что так будет лучше. Ведь, по его мнению, этот мир давно прогнил.

От концовки сжимается сердце. Хорошо показано, как последние ниточки надежды и связи с чем-то настоящим и прежде родным у Коли обрываются..

На всякий случай все произошедшее у писателя объясняется мистикой.

Ну а если подумать в более позитивном ключе и попытаться найти здесь здравый смысл, то у Федора Кузьмича, как у учителя по образованию, посыл: занимайтесь воспитанием своих детей правильно, с добротой и будьте внимательны к ним, иначе может случиться непоправимое.