Эдгар По

По имел с Диккенсом две продолжительные беседы. [...]
Диккенс составил весьма лестное мнение об американском коллеге и никогда не забывал их встречи. Спустя много лет, уже после смерти По, он, будучи в Балтиморе, счел своим долгом навестить бедствующую миссис Клемм.

Тогда же он довел до совершенства свой метод логических рассуждений, придав ему форму литературного приема, который использовал в рассказах «Убийство на улице Морг», «Тайна Мари Роже» и «Низвержение в Мальстрем». В них появляется последний и самый оригинальный из созданных им героев — «непогрешимый логик».

"Чеканить звонкую монету из собственных мыслей, повинуясь кивку хозяина, есть, думается мне, труднейший на свете удел…» -(Эдгар По, из писем).

Именно в живописной экспрессии, пронизывающей «Падение дома Ашеров», заключается секрет художественного воздействия этого произведения...

До конца дней своих он был обречен на изнурительную борьбу с безысходной и унизительной нищетой.

Поистине странный парадокс заключается в том, что как раз те свойства творчества По, которые принесли ему впоследствии мировую славу, роковым образом лишали его всякой надежды на сиюминутный успех и материальное благополучие.

[«Сиопа, или Молчание», рассказ-притча]. В нем он полнее, чем где-либо еще, воплотил мысль, высказанную в «Аль-Аарафе»:

"Наш мир — мир слов, и мы зовем «молчаньем»
Спокойствие, гордясь простым названьем".

На Кармайн-стрит По написал последние строки «Приключений Артура Гордона Пима» и здесь же увидел напечатанным свой рассказ-притчу «Сиопа, или Молчание» — одно из самых прекрасных его прозаических произведений.

"...судьба дала ему [Эдгару] жену несравненной красоты и очарования. Глаза ее могли поспорить с глазами гурии, а лицо достойно было гениального резца Кановы: нрава она была необычайно кроткого и ласкового и любила мужа столь же нежно, как мать — своего первенца". -(Уильям Гоуэнс, книготорговец).

"...он был одним из самых учтивых, благородных и умных людей, с которыми мне довелось встретиться в моих странствиях по разным краям и странам. [...] По имел наружность необыкновенно приятную и располагающую, которую дамы, безусловно, назвали бы красивой". -(Уильям Гоуэнс, книготорговец).

В обширном мелководье тогдашней американской словесности эрудиция молодого ричмондского критика [Э. По] поражала почти невероятной глубиной.

"...У тебя блестящие таланты, Эдгар, и тебе надобно добиться, чтоб и их, и тебя самого уважали. Научись уважать себя сам, и очень скоро увидишь, что тебя уважают и другие. Распрощайся с бутылкой и с собутыльниками — навсегда!.. Тот, кто пьет до завтрака, идет по опасному пути. Тот, кто может так поступать, не сделает дела, как должно… - Твой верный друг Т. У. Уайт".

С годами личность его словно раздвоилась, и теперь в нем независимо друг от друга жили По-человек и По-писатель.

Автор «Червя-победителя» и создатель философии, породившей «Эврику», вряд ли даже тогда [у могилы приемной матери] питал какие бы то ни было утешительные иллюзии относительно загробного существования.

Я обрушился на мир, как воинственный норманнский завоеватель на берега Британии. Преисполненный веры в победу, я сжег свой флот, бывший единственным средством к отступлению; теперь мне остается только победить или умереть — добиться успеха или покрыть себя позором. -(Эдгар По, из писем).

Несмотря на многочисленные звучащие в нем реминисценции, волшебной красотой своих строк «Аль-Аараф» затмевает все, что было создано до этого американскими поэтами.

В университете он [Эдгар] не испытывал еще столь сильной тяги к вину, чтобы она могла отразиться на тогдашней его жизни, однако именно там эта пагубная склонность впервые дала о себе знать.

Как это ни печально, но смерть его была еще мучительнее, чем жизнь...
Песчинки, исчезая, отсчитывали последние мгновения. Было 3 часа пополуночи. Землю окутывала тьма, еще не потревоженная проблеском зари.

Он затих и какое-то время, казалось, отдыхал. Потом, слегка повернув голову, сказал: «Господи, спаси мою бедную душу».