Собрание сочинений в десяти томах. Том 1

Возможно, самый популярный очерк нашего самого "народного" писателя эпохи царизма. Народным Короленко я называю не без доли иронии, поскольку он стал самым известным литератором, вышедшим из среды народников, можно сказать, что он плоть от плоти народничества.

Революционер до корней волос, Короленко так и остался классическим "борцом за всё хорошее против всего плохого", он не упускал случая выразить протест то царскому правительству, то временному, то большевистской диктатуре. Такой образцовый классический оппозиционер, живущий по принципу "чем хуже - тем лучше", но когда наступает то самое вожделенное "лучше", оказывается, что оно еще хуже, чем то что было до этого.

Переругиваясь с Луначарским, терпя выволочки от Ленина, который когда-то называл его прогрессивным писателем, а теперь - "жалким мещанином", Короленко умер с расстройства, а заодно и от воспаления лёгких, пережив Октябрь всего на четыре года.

Очерк "Чудная" носит некую печать автобиографичности, в нем отразился образ Эвелины Улановской, двадцатилетней студентки-народницы, с которой Короленко вместе отбывал ссылку в 1879 году. Очерк можно понимать двояко, сам автор явно хотел показать, что народ и правительство не едины. Рассказчик - жандарм Гаврилов - проникается человеческим состраданием к политической ссыльной, отказывается видеть в ней преступницу , относится к ней "по человечности". Скорее всего, он даже влюбился в свою подопечную, хотя про это в очерке не звучит ни слова. Она же всячески противится принять его сострадание, открыто называя его врагом и относясь к нему соответственно. Только под давлением более мудрого и опытного ссыльного Рязанцева девушка соглашается преодолеть свою гордыню и увидеть в молодом жандарме человека, да и это она делает не ради Гаврилова, а ради своего друга, после того, как тот обвиняет её в сектантстве.

Но нам, знающим, чем разродится история Российской империи через каких-то неполных 40 лет после описанного, понятно, что Короленко писал не только о том, что знал и хотел выразить, но и о том, чего еще не знал, и во что верить наотрез бы отказался. Этот очерк о силе ненависти, копящейся в социальных слоях подданных империи, о той жуткой непримиримости, которая застит людям глаза и лишит их самой возможности услышать друг друга - слышны будут только выстрелы наганов да свист шашек.

И даже те, кто будет готов к диалогу и прощению, как жандарм Гаврилов, не смогут найти понимание у своих оппонентов, но вот обида - обида захлестнет и их. И к концу жизни Короленко "чудными" будут уже восприниматься не непреклонные революционеры, а люди, призывающие к примирению и прощению.

По завершении чтения рассказа, хотя, если исходить из его объема, то его можно определить и как повесть, все же 80 страниц и несколько сюжетных линий, у меня возникла интересная ассоциация, Короленко предстал передо мной неким симбиозом Чехова и Горького. Оба этих писателя в год создания "Марусиной заимки" - 1899 - были очень популярны: Чехов находился на пике своей славы, Горький был на подступах к своему пику. А мысль о неком симбиозе возникла потому, что Короленко объединил "коронные" темы этих писателей. Чехов, который совсем недавно прогремел своим "Островом Сахалином", писал о ссыльных, Горький лучше всех разработал тему "босяков".

В "Марусиной заимке" Короленко представляет вниманию читателей ссыльных, только не сахалинских, а якутских, и в них явно просматриваются элементы босячества. Так что имеет место быть влияние обоих писателей: и чеховская скрупулезная наблюдательность и горьковский бесприютный романтизм. Подход, скорее чеховский, автор в произведении присутствует; Чехов далеко не всегда заявляет свое авторское участие, но в "Острове Сахалине" оно непреложно, поскольку это, все же, книга документальных очерков.

У Короленко тоже наблюдается элемент документальности, и я склонен думать, что у всех представленных в произведении героев были реальные прототипы, возможно он изменил имена, возможно приукрасил какие-то черты характеров или детали описанных событий, но реальная правда жизни ощущается за этим текстом без сомнений.

Все сюжетные ходы формируются вокруг беглой "зэчки" по имени Маруся, красивой и молчаливой молодой женщины из Малороссии. Отдельные блоки повести посвящены окружающим её мужчинам: отчаянному, самому "горьковскому" герою "заимки" Степану, имеющему неуничтожимую тягу к справедливости и душу Робин Гуда, и Тимохе, обстоятельному крестьянину из центральной России, умеющему работать и выжидать.

Наблюдения автора за складывающемся любовным треугольником и составляют суть произведения, в разговорах автора с героями раскрываются их характеры, проясняются события их жизней, обстоятельства их попадания на якутское поселение. Но Маруся жестко хранит тайну своего прошлого, о ней известно только то, что известно Степану, встретившему её в тайге, оба они были беглыми каторжниками.

Последний блок повести посвящен зарождающимся межнациональным проблемам, столкновению местного якутского населения с активной и воинственной татарской диаспорой, хотя под татарами здесь понимаются все представители мусульманского мира, заброшенные волей судьбы в далекую Якутию. Вот здесь и проявилась в полной мере натура Степана, ставшего на защиту менее наглых якутов. Но его "общественная" деятельность стоила ему личного счастья, потому что Тимоха, как я уже писал, умел выжидать и брать свое.

Уже закончив рецензию, разобрался с формой "Марусиной заимки", оказывается, это новелла. Ну что же, новелла так новелла, переписывать начало рецензии не стал, потому что с таким же успехом эту новеллу, кроме рассказа и повести, можно было бы назвать и очерком.

Первый том собрания сочинений – «ссыльные» рассказы. Короленко высылали из центральной России несколько раз. Самая длительная и суровая – шестилетняя ссылка за отказ присягать Александру III, её Короленко отбывал в Якутии. Об этой земле, о людях этого края и об этом совершенно другом мире – большая часть историй. В остальных рассказах отразились впечатления от других вынужденных путешествий Короленко по Сибири и Уралу.

Это удивительные тексты. Эта книга про всё другое; реальность этих историй параллельна нашей.

Даже в то время, в конце девятнадцатого века, в столичной России этот мир был знаком лишь тем немногим, кто был отправлен туда на выживание и смог вернуться; никому больше. Из этих немногих находились единицы, кто хотел и имел талант рассказать об этом мире широкой (в разных пределах) публике. Сейчас эта жизнь еще больше, кажется, нам чужда; а кроме того, как мне видится из теплой столичной квартиры, она становится всё больше и больше мертва. Но не будем о глобализации, цивилизации и модернизации,

Короленко писал о ссыльных и о коренных сибиряках (то есть тоже ссыльных, но на несколько поколений раньше). Меньше ‒ о хозяевах этой земли, якутах. Каждая жизнь (я сначала опечаталась, и получилась «казнь» ‒ шутка ли) и каждый характер, как бы ни были они между собой похожи или как бы ни выделялись они на общем фоне ‒ почти неисчерпаемый источник мыслительной пищи. Тысячи вопросов в твоей голове: как они выживают? во что они верят? для чего живут? о чём думают, когда просыпаются? неужели всё так было и как есть сейчас? что движет этими людьми? откуда у них силы? и еще все, все другие, которые в слова никак не воплощаются. Иногда это даже поразительнее, чем Достоевский. Потому что тут такая смесь бессмысленности жизни и совершенно высшего смысла; такая смесь жалости к людям и преклонения перед их тупым упорством; тут ‒ вот в самой твоей голове ‒ такая смесь ужаса и восхищения одной и той же неизбежностью, что просто физически чувствуешь, как это чтение хорошо для тебя. Как Короленко делает тебя другим. Как Короленко показывает тебе, как бы сейчас сказали, уникальные кадры жизни нашей планеты, нашей земли, наших человечищ.

Эта книга выбрала меня в самый нужный момент, мне кажется, её лучше всего читать в декабре или январе. Каждый раз ‒ не вру, каждый ‒ когда у меня, мерзлячки, на морозе и ветру сводит пальцы и тяжело дышится, я вспоминаю про ленских ямщиков, которым по дороге то и дело приходилось вынимать из лошадиных ноздрей ледышки. Обычно я так глубоко задумываюсь, что забываю о том, что мне холодно.

Спасибо, Владимир Галактионович. И еще очень спасибо за очередной урок российской географии.

Хотела вставить какую-нибудь фотографию Лены, но нет же идеальной, так что пусть тут будет серьёзный, сдерживающий лукавую улыбку Короленко.