«Арчер подозревал, что в глубине ее невинной души дремлют чувства, которые будет так приятно разбудить. Однако, совершив беглый смотр своих будущих владений, он был разочарован при мысли, что вся эта откровенность и невинность не что иное, как искусственно созданный продукт. Нетронутая человеческая натура не ведает откровенности и невинности; инстинкт самосохранения толкает ее на ухищрения и уловки.И он чувствовал, что его угнетает эта искусственная чистота, столь хитроумно сфабрикованная вступившими в заговор мамашами, тетушками, бабушками и давно умершими прародительницами, по мнению которых его желание и право состоит именно в том, чтобы, подобно некоему властелину, насладиться уничтожением этой чистоты, словно статуи, слепленной из снега.»
Театр. Темнота удивительно прозрачных ложий не столь непроглядна, как может показаться на первый взгляд. Настоящий спектакль происходит здесь, в Нью-Йоркском театре, под внимательным взглядом пытливых глаз или линз микроскопов, что направлены не на сцену, а на бесконечную родовую иерархию «первых» и всех последующих семей. Я очень люблю сначала читать такие обличающие книги, а затем смотреть экранизацию, зная полноту каждой написанной и показанной эмоции, зная все то, что хотел показать писатель, ведь ни один самый талантливый актер не покажет полноту до конца — это просто невозможно.
Дальше...
Эпоха невинности — это искусство жить под «правильным» углом. Мораль, скромность и воспитанность были превыше всего остального. Быть идеальными — это искусство. Искусство скрывать, подавая друг другу лишь знаки, искусство отчеканивать уместные моменту чувства, искусство придерживаться многочисленных, установленных поколениями приличий, искусство принимать и осуждать и, разумеется, при случае «подвергать позору», поступая, как подобает аристократам. Идеальное общество — оплот справедливости, где все знают друг о друге нелицеприятные подробности, предпочитая о них забывать, дабы оставаться в рамках приличий, нарушить которые — величайший их пороков. Но вместе с тем, кто же упустит шанс спасти заблудшую грешную Элен Оленскую — женщину с тёмным прошлым? И какая разница, если она вернулась за другого рода помощью, если она вернулась точно не за порицанием?... Какая разница, если она вернулась?..
«Мало что могло сравниться с преступлением против «вкуса» — этого пребывающего где-то вдали божества, для которого «хороший тон» — не более чем полномочный представитель и наместник»
«Как редко ему приходилось сталкиваться с необычными ситуациями! Он даже не знал, какими словами о них говорить, ибо слова эти, казалось, принадлежали изящной литературе и сцене.»
Приезд Элен Оленской, да еще и при порицающих обстоятельствах — проблема для каждого. А уж Ньюланд Арчер должен быть озабочен больше других, потому что его задача — не осуждать, а оправдать. Как-никак, а им вскоре предстоит породнится! Семья невесты Ньюланда Мэй наврядли сможет одна оказать бедняжке Элен протекцию, которая вызовет массовое принятие графини Оленской в обществе, а где две семьи, там, может статься, в ближайшем будущем будет и три, и четыре, и больше!
Ньюланд Арчер был непохож на остальных в своем окружении. Его внутренний мир был полон тайной свободы, которая, впрочем, чаще умалчивалась, дабы не нарушать чужую картинку мира. Мужчина всей душой желал скинуть оковы “маленького” приторно-чистого Нью-Йорка. Здесь свои неблагочестиво вольные убеждения лучше держать внутри, но до поры-до времени. Мистер Арчер надеялся начать новую жизнь, как полгается — с брака. Мэй Велланд — мечта образумившегося молодого человека, имеющего в арсенале хотя бы один “рыцарский” роман. Будущая миссис Ньюланд Арчер из тех девушек, с которыми не крутят интрижек, она как раз с категории тех, на которых женятся. Скромная, тихая, покорная, способная оказать поддержку, стать другом и создать уют семейного очага. По мнению своего жениха, у Мэй Велланд всего один недостаток — она воспитана в точеных традициях семьи Велланд, а значит точно так же ограничена в своих взглядах, как пресытившееся нью-йоркское общество. Его брак должен был стать абсолютной новинкой, не похожим ни на один из скучных браков его друзей. Разумеется, Мэй не настолько свободна, не настолько вольна, не настолько искренна — эти качества считались пошлостью и старательно искоренялись многочисленными родственниками. Поэтому Арчер знал, какой объем работы стоит выполнить помимо прочего, и свято верил, что его особая просвещенность (которая, вероятно, отчасти и пленила скромницу Мэй) станет близка жене, а значит поможет ее перевоспитать. Все планы о маленьком в масштабах общества, но колоссальном в масштабах семьи покушении на деланную невинность пока были только внутренними, хоть и уже являли собой коллапс в душе “злоумышленника” Арчера. Накануне этих перемен в их мир и явилась странная Эллен Оленская, которая теперь так мало напоминала девочку Элен Минготт.
«История графини Оленской сдвинула с места его прежние устоявшиеся убеждения, и теперь они беспорядочно кружились у него в голове. Его собственное восклицание — «женщины должны пользоваться свободой — такой же свободой, что и мы» — затронуло самую основу проблемы, которую обитатели его мира молчаливо согласились считать несуществующей.»
Вот тут начинается первый разительный контраст, контраст характеров и потребностей. Графиня Оленская совсем не похожа на все то идеальное окружение, в чьи совсем не хищные лапки ей удалось попасть. В этом мире девушки невинные, спокойные, покорные, никого показательно не осуждающие. Все колкости спрятаны за перекрестными взглядами, неприличные слова накинуты легкой вуалью невинности, осуждения и обсуждения напоминают скорее еле слышный шепот, дорастающий до вселенских масштабов со скоростью снежного кома, истории в публичных разговорах лишены дерзких подробностей, которые чудесным образом уже к утру смакуют все желающие… А в сущности ничего этого незаметно! Его нету! Как иначе выживет наполненный идеалами мир и кто осмелится первым нарушить так тщательно выбеленную чистоту?..
«Быть здесь — все равно как… как в детстве, когда тебя отпустили в гости, потому что ты была примерной девочкой и сделала все уроки.»
Судьбы, выбивающиеся за рамки, позволенные приличиями, всегда очень увлекательны для других. При этом только единицы будут искренне стараться помочь. Просто поразительно, насколько изменился тот, другой мир и насколько мир старого Нью-Йорка не подозревал о чем-то еще. В то время, когда внутренние потребности к некому облегчению силков были чуть не у каждого, но при этом большинство старалось оставаться идеальными, как будто в противном случае на них обрушиться небо. Кучка обманщиков, живущих такой же жизнью. И тут появляется волшебное создание извне, абсолютно не понимая, что тут не позволено очень много из того, что самой Элен кажется таким естественным. Она приехала зализать раны, вернуться домой и… нет, не стать прежней, а обрести себя среди родных людей, а обнаружилось, что от нее ждут далеко не той бесстыдной истории, которая потрясла их мирок, что придется учится быть чище, не умея ничего скрывать, иначе тебя выживут.
«Неужели здесь никто не хочет знать правду, мистер Арчер? Жить среди всех этих добрых людей, которые только и просят, чтобы вы притворялись, — вот настоящее одиночество!»
В этот бурлящий душевный поток будущей родственницы пришлось окунуться джентльмену Арчеру, который, по молчаливому согласию всех, был делегирован помочь графине обречь равновесие и принимать правильные решения. Так они встретились: женищина, куда более вольная, чем все, легкая, неприемимая, но при этом жаждущая обрести свободу и мужчина — с солидным опытом и профессией, но робеющих перед ситуациями, требующими тонких слов и действий, ведь до сих пор это существовало в их скромном мире разве что в книгах и театре. Элен нарушила все границы мира и теперь уже Арчер со своими искренными попытками помочь Оленской то ли обрести свободу, то ли жить так, как это принято, казался жалким. Его защитная функция, его внутренний бунт против глупостей, доведенных до абсолюта, его попытка сопротивления — все это с легкостью разбивается.
«Если его мир ограничен и узок, то их мир ничуть не шире, и что расширить и тот, и другой можно будет лишь тогда, когда нравы достигнут такого уровня, при котором оба естественно сольются друг с другом.»
Каждый из них считал себя особенным, вкусы изысканными и самыми правильными, а по факту — было навязано эпохой, а настоящей оставалась лишь Оленская, хоть и не знаю, насколько это было правильным, зато графиня точно самая честная. Ньюланд Арчер оказался вспышкой. Мужчина, выросший на закоренелых качествах, в мире, где все говорят словами старших поколений, не мог выпустить из себя взрощенную свободу, хоть искусство окружающих к игре и уловкам становилось очевиднее и раздражительнее. Но силой мысли не поборешься а самые близкие люди оказались в своей простоте, скромности и невинности куда более готовыми бороться за счастье, нежели сам Ньюленд. Тогда, как одна женщина готова, по чести, отдать любимого в руки другой (ежели есть обещания), то другая — не готова меняться и разрушать что-то уже давно решенное. Такие разные, такие торжествующие, тогда как мужчина — в роли маяка для обеих...
«И все это время, — подумал он, — где-то, наверное, жили настоящие люди и с ними происходили настоящие события…»
«Да и какое значение может иметь чье-либо прошлое в гигантском калейдоскопе, где все общественные атомы вращаются в одной и той же плоскости?»
А ведь, знаете, эпоха невинности — всего лишь девятнадцатый век. Все эти маски, принципы воспитания, судейство, идеальность, абсолютно искреннее нежелание помочь, потому что пришла пора получить по заслугам, социальные лестницы, все шпильки, желание не замечать и хотя бы казаться примерным в мире, где примеров не осталось — театр наяву. Это все не так давно было и отголоски прошлого, которое во многом кажется, то ли смешным, то ли горьким и совершенно точно, что диким, есть и у нас. Присмотритесь и окажетесь в другом театре, полном других людей, которые, должно быть, уже обрели и существенно расширили рамки свободы, о которых так мечтали (или не мечтали) люди из прошлого. И что? Идеалы неидеальных людей все так же рушатся, а то, что кажется крахом, через несколько десятков лет может оказаться самым правильным решением всей жизни. Хоть теперь люди с виду и меньше прикрываются, а книгу о двадцать первом веке вряд ли назовут "Эпохой невинности", но у нас своя эпоха с тем же удивительно подходящим началом, который сводит на нет едва не весь смысловой прогресс, не находите? "Театр. Темнота удивительно прозрачных ложий не столь непроглядна, как может показаться на первый взгляд..."
«Как жестоко, что в конце концов все теряет смысл…»
24 понравилось
