Herzog

Мучительно больно упускать дочку. Пополнит число похотливых ослиц? Либо печальных красавиц вроде Сары Герцог, обреченной рождать детей, не ведающих ее души — ни Бога ее души? Или человечество выйдет на новую дорогу, оставляя его тип — дай-то Бог! — в прошлом?

Он повернулся лицом к серой громаде суда. На широких ступенях вихрилась пыль, камень поистерся. Поднимаясь, Герцог нашел букетик фиалок, оброненный женщиной. Может, невестой. Цветы едва пахли, но он сразу перенесся в Массачусетс — в Людевилль. Сейчас вовсю цветут пионы, благоухает жасмин. И в уборной Маделин прыскала жасминовым деодорантом. В этих фиалках ему слышался запах женских слез. Он захоронил цветы в мусорный бачок, тешась надеждой, что уронившая их не потеряла большего.

... при спорности всеобщей социальной справедливости в этом мире, возрастать она должна у каждого в его собственном сердце.

Я считал, что у меня установилось тайное взаимопонимание с жизнью и она убережет меня от худшего. Совершенно буржуазная мысль. Заодно заигрывал с трансцендентальным.

Наставники по реальности. Хотят преподать вам уроки реальности — казнить вас ими.

— Ты говорила, что тебе нужно научиться обращению с деньгами. Раньше тебе не доверяли. Теперь — пожалуйста! — доверяют — и рекой пошли обратно чеки. Только что звонили из магазина тканей, от Милли Крозьер. Пятьсот долларов за детский конверт. Кого мы рожаем — Людовика Четырнадцатого?!

Очевидно, думал Герцог, он и в постели с Маделин обливается по мне слезами. Бывают минуты, когда мне противны мое лицо, нос, губы, потому что у него они тоже есть.

А философия какая у этого поколения? Бог умер? – да нет, это давно пройденная мысль. Сейчас, скорее всего, требуется другая формулировка: Смерть есть Бог. Это поколение полагает – и сия мысль у них главнейшая, – что верные, ранимые, хрупкие обречены, их ничто не держит.

Ей совсем не к чему ненавидеть себя. Для этого, к счастью, Бог посылает мужчину.

Сейчас можно быть свободным, однако свобода в себе ничего не заключает. Это вроде кричащей пустоты.

Я никогда не держался за ценности – серебро там, золото. Для меня деньги не средство. Это я для них средство.

Он сделал успехи не только в учебном, но и в сексуальном плане. Впрочем, какие там успехи. Гордыня, пожалуй, удовлетворена. А плоти досталось то, что осталось.

Моя жизнь не затянувшаяся болезнь: моя жизнь - затянувшееся выздоровление. Либерально-буржуазная переоценка, иллюзия улучшения, яд надежды.

- Это правда, что нельзя носиться со своими кашмарами, - тут Ницше, безусловно, прав.

- Обычная жизнь - на дне со всеми? Сам ты не мог решить, какая реальность реальна? Как всякое рациональное суждение, скажет тебе любой философ, это поверяется общим опытом.

- Славы, Господь, от ангелов требуй. Глуп человек, глупее не сыщешь. Глупость и грех - его жизненный жребий.

Бесцеремонность начинается там, где кончается неприкосновенность.

- Если же сознание неотчетливо представдяет себе, для чего жить, для чего умирать, -- оно способно только казниться и глумиться над собой.

- Правильно и необходимо одно: чтобы мы занимались другими людми, а они - нами.

- Так, давай держаться чего-то надежного. Я убежден что только чувство братства делает людей человеками. Именно в этом пункте я грешен перед Богом, который дал мне человеческое назначение.