Цитаты из книги Есенин

Мне вспоминается сейчас твоя кислая морда, когда ты говорил о селедках. Если хочешь представить меня, то съешь кусочек и посмотри на себя в зеркало.

Нежно обняв за плечи и купая свой голубой глаз в моих зрачках, Есенин спросил: — Любишь ли ты меня, Анатолий? Друг ты мне взаправдашний или не друг?

Дура моя ягодка. Дюжину писем я изволил отправить вашей сволочности, и ваша сволочность - ни гу-гу.

Весна. В раскрытое окно лезет солнце и какая-то незатейливая, подглуповатенькая радость.

Теперь чудится что-то роковое в той необъяснимой и огромной жажде встречи с женщиной, которую он никогда не видел в лицо и которой суждено было сыграть в его жизни столь крупную, столь печальную и, скажу более, столь губительную роль.

«Почем-Соль» влюбился. Бреет голову, меняет пестрые туркестанские тюбетейки, начищает сапоги американским кремом и пудрит нос. Из бухарского белого шелка сшил полдюжины рубашек. Собственно, я виновник этого несчастья. Ведь знал, что «Почем-Соль» любит хорошие вещи. А та, с которой я его познакомил, именно хорошая Вещь. Ею приятно обставить квартиру.

А слова падали, как медные пятаки, на асфальт.

В тюремной приемной женщина узнала о смерти мужа. Она зарыдала. Тогда к ней подошел часовой и сказал:
— Гражданка, огорчаться ступай за ворота.

На радостях пили чай из самовара, вскипевшего на Николае угоднике: не было у нас угля, не было лучины — пришлось нащипать старую иконку, что смирнехонько висела в уголке комнаты. Один из всех «Почем-Соль» отказался пить божественный чай

Силы такой не найти, которая б вытрясла из россиян губительную склонность к искусствам — ни тифозная вошь, ни уездные кисельные грязи по щиколотку, ни бессортирье, ни война, ни революция, ни пустое брюхо, ни протертые на локтях рукавишки.

Рыжеволосая девушка принесла нам маленькую электрическую грелку. Девушка любила стихи и кого-то из нас. В неустанном беге за славой и за тормошливостью дней мы так и не удосужились узнать кого

Устали чудесной усталостью.

От изобилия вин в сих краях я бросил пить и тяну только сельтер.

Каждый день, часов около двух, приходил Есенин ко мне в издательство и, садясь около, клал на стол, заваленный рукописями, желтый тюречок с солеными огурцами. Из тюречка на стол бежали струйки рассола.

В зубах хрустело огуречное зеленое мясо, и сочился соленый сок, расползаясь фиолетовыми пятнами по рукописным страничкам. Есенин поучал:

— Так, с бухты-барахты, не след идти в русскую литературу. Искусную надо вести игру и тончайшую политику.

Литературу всегда уговаривают, чтобы она хоть одним глазом, а поглядывала на жизнь. Вот и мы поглядывали.

Любовью гимназистки влюбилась Россия в Александра Федоровича Керенского. Ах, эта гимназическая любовь! Ах, непостоянное гимназическое сердечко?... Прошли медовые весенние месяцы.

И Есенин стал пространно рассуждать о гибели нашего друга. А и вправду, без толку текла его жизнь. Волновался не своим волнением, радовался не своей радостью.

В весеннюю ростепель собрались в Харьков. Всякий столичанин тогда втайне мечтал о белом украинском хлебе, сале, сахаре, о том, чтобы хоть недельку-другую поработало брюхо, как в осень мельница.

Изадора легла на диван, а Есенин у ее ног. Она окунула руку в его кудри и сказала:

• Solotaya gоlоvа!