Живые и мертвые (комплект из 3 книг)

"Один выдерживает, а у другого кровь ушами идет, если сразу опустить на на всю глубину ответственности..."

"Правда, Караулов был из тех, про кого любят говорить, что с ними ничего не
станется, у них шкура дубленая! Но Малинин не верил в защитную
силу дубленой шкуры, когда речь шла о человеке. О нем самом,
случалось, тоже говорили этими же словами, а он просто-напросто
умел держать себя в руках. Только и всего."

...попробовала и не смогла отсечь в себе то чисто женское, что влекло ее к тому человеку, от всего остального человеческого, и тоже женского, что сопротивлялось в ней этой близости, догадывалась о его духовной нищете. Нравственной близости не могло получиться и не получилось, а физическая так быстро превратилась в какую-то торопливо повторяемую по ночам безрадостную гимнастику, что оборвать все это оказалось проще, чем длить.

Конечно, строго говоря, на войне ночи нет. Должен быть как штык - в любое время суток. Если действительно необходимо.

За всё сразу хвататься - можно и главного не успеть!

Недовооружить наших слушателей знанием противника - значит разоружить их.

Лучше переоценить, чем недооценить.

Трезвое сознание силы предполагаемого противника - залог собственной силы.

К тому, что о нем могут подумать, он относился с двойным равнодушием очень храброго и очень усталого человека.

Ну и не подавляйте своих желаний. Говорят, это вредно.

Боль сорок первого года продолжала бередить память: сколько же их было тогда, призванных прямо со школьной скамьи, готовых отдать свою жизнь, но до того необученных, до слез неумелых, что зло на них брало!

Когда шли по Крыму, глядишь иной раз в степь и видишь: неубранные кости белеют - с сорок первого. Вспомнишь всё, что пережили, и удивляешься людям: как всё же выстояли тогда? И самому себе : как же ты живой остался после всего, что с тобой было? Глядишь на эти белые косточки и думаешь: кто только не ругал тогда и их, бедных, и самого себя за то, что здесь отступили, там не удержали!.. А сейчас бы, кажется, и воскресил и обнял, да некого...

Оба они достаточно хорошо знали, какая эта война и как трудно угадать, где на ней человек уцелеет, а где умрёт.

На войне всё время в своей армии - с кем воюешь, с тем и видишься. А тут, в санатории, - перекрёсток, люди с разных фронтов.

Про одного думаешь, что спасется, а про другого - что погибнет, а потом сплошь и рядом наоборот.

А хотя солдатами не рождаются. В мирное время вырастить хорошего комбата - нужно десять лет. Но у войны, как говорится, свои университеты и не каждый отличник мирного времени их так проходит, как о нём заранее думали.

Разные люди лежат в госпиталях. Одни психуют, что им уже не вернуться в строй, а другие, наоборот, переживают, боятся своего возвращения на войну, жалеют, что рана недостаточно тяжелая, чтоб уволили вчистую. И если бы можно поменяться ранами, некоторые бы поменялись. Но меняться ранами никому не дано, и каждого при выписке ждёт то будущее, какое ему выпало. А совпадает оно с твоим желанием или не совпадает, этого жизнь не спрашивает. И пойти ей наперекор не так-то просто.