Цитаты из книги Тес от рода Д'Ърбървил

However, our impulses are too strong for our judgement sometimes.

Мир есть лишь психологический феномен, и явления были таковы, какими казались.

Она любила слушать пение- каким бы оно не было,- любила старые псалмы, любила петь вместе с хором утренний гимн. Эта врожденная любовь к мелодии, унаследованная от распевающей баллады матери, приводила к тому, что даже самая незатейливая музыка имела могучую власть над ее сердцем.

Между матерью-хранительницей быстро исчезающих суеверий, фольклора, местного наречия, изустно передаваемых баллад- и дочерью, обучавшейся по новым программам в шестиклассной национальной школе, пропасть была, как принято считать, в двести лет. Когда они бывали вместе, век Елизаветы и век Виктории соприкасались.

Богатые дамы знают, чего им остерегаться, потому что читают романы, в которых говориться о таких проделках.

— Всему свое время, — не обращая на нее внимания, продолжала Изз. — Время для объятий и время, когда нужно воздержаться от них; сейчас мне на долю выпадет первое.

— Фи! Ведь это из Священного писания, Изз!

— Да, — сказала Изз. — В церкви я всегда прислушиваюсь к красивым изречениям.

В тот же вечер она начала писать трогательное письмо Клэру, скрывая от него свои беды и заверяя в вечной своей любви. Всякий, кто умеет читать между строк, понял бы, что за великой ее любовью скрывается великий страх, чуть ли не отчаяние, — страх, вызванный какими-то обстоятельствами, о которых ни слова не сказано в письме…

защитник, которого она страшилась больше, чем обидчика

Она легла в постель, словно оглушенная отчаянием. Когда скорбь становится бездумной, сон вступает в свои права. Часто люди счастливые борются со сном, но Тэсс была в том состоянии, когда желаннее его нет ничего на свете.

Он еще в ранней юности покончил раз и навсегда с основными вопросами бытия и с тех пор не позволял себе к ним возвращаться.

Тэсс и Клэр бессознательно изучали друг друга, неизменно балансируя на грани страсти, но, по-видимому, не переступая ее.

Он познал настроение времен года, утра и вечера, ночи и полудня, изменчивый нрав ветра, познал деревья, воды и туманы, тени и тишину, болотные огоньки, созвездия и голоса неодушевленных предметов.

как необычайна и божественна власть композитора, который из своей могилы может взволновать чувствами, им одним впервые пережитыми, девушку, подобную ей, — девушку, которая никогда не слышала его имени и никогда не узнает, каким человеком он был.

— Ты не даешь мне своих губ и не целуешь меня. Ты никогда не делаешь этого по своей воле; боюсь, ты никогда меня не полюбишь. — Я это часто говорила. Это правда. Я никогда по-настоящему вас не любила и думаю, что не могу любить. — Она добавила уныло: — Если бы я вас любила, у меня были бы все основания сказать это вам. Но я не люблю.

Она боялась его, дрожала в его присутствии, не устояла перед ним, когда он ловко воспользовался ее беспомощностью, потом, какое-то время ослепленная его щеголеватой внешностью, она покорно уступала ему, — но вдруг почувствовала к нему презрение, неприязнь и ушла. Вот и все. Ненависти к нему она, в сущности, не питала, но для нее это было золой и пеплом.

Ее охватило черное отчаяние, и она готова была укрыться в могиле.

Тэсс Дарбейфилд, с наивной радостью посматривая на розы, приколотые к платью, не догадывалась, что за синей наркотической дымкой восседает «трагический злодей» ее драмы — тот, кому суждено стать кроваво-красным лучом в спектре ее молодой жизни.

«С каким спокойствием поручила бы она детей провидению в надежде на будущую жизнь! Но веры у нее не было: стало быть, она должна что-то делать, должна стать их провидением»