В кварталах дальних и печальных

В русской поэзии есть два человека, которых мне настолько одинаково жаль. Одинаково здесь — не по объёму сочувствия, а по единому мотиву.
Прежде всего — это Есенин с его "Москвой кабацкой", в которой многие критики и читатели увидели только пьяный угар да скандальность, не заметив тонкого лиризма. Разница лишь в том, что первых это безмерно возмущало, а вторых — так же безмерно восхищало; и понятно, отчего поэту было не радостно ни то, ни другое.
И точно так же жаль мне и Рыжего. Он не стал "своим" в литературных кругах: да мыслимое ли дело?! В стихах — сплошь "кенты", "урки", "мудочёсы" с его родного пролетарского Вторчермета. А для "шпаны" он хоть и знакомый с детства "пьяный Рыжий Борька, первый в городе поэт" — тоже "неместный"; как может быть по-другому с человеком, который говорит про себя, что "с профилем Блока на сердце живу я давно"?
Как может быть по-другому?
Неизвестно.
А вот итог известен всем: самоубийство.

Понравившиеся стихотворения в книгах я обычно отмечаю закладками. Закрыв Рыжего, пересчитала: тринадцать. Нехорошо.
Нехорошо — не потому что суеверие, нет; просто почему-то не оказалось в этом солидном сборнике тех стихов, с которых началась в шестнадцать лет моя любовь к поэзии. До той поры (кроме диктата школьной программы) была только милая девичья влюблённость в Полозкову, совпавшая с ветрянкой и с ней же ушедшая, и немного — Бродский, который тогда ещё словно подкрадывался ко мне сзади и размеренно бил по голове пыльным портфелем.
Поэтому я взяла чистый лист, выписала на него те самые первые слова и вложила в середину книги. Потяни за краешек — и раскроется первое впечатление; впечатление в прямом смысле. Это было впечатано в меня — побуквенно, построчно, построфно; не вырубишь теперь.

Так кончается день на краю окна.
Так приходит сон, и рифмуешь наспех
"ночь" и "прочь". Так стоит на столе бокал.
Так смеётся небо однозубой пастью.

Так лежат на столе два пустых листа,
будто ангел-хранитель в связи с сезоном
сбросил крылья (листы), что твой лось — рога,
и ушёл в ночи, потоптав газоны.

Так пускают корни в тебя дожди,
и толчёшь "судьба", как капусту в ступе,
кулаком в груди. Так кончают жить.
Так пылится тень, словно абрис трупа.

Так глядишь на мир через жабры век:
как сложна хиромантия троп, дорог.
Бог жизнь подарил тебе, но затем,
чтобы ты умереть не колеблясь мог.

Мне раньше казалось, что Борис Рыжий довольно известен. Но, если судить по рецензиям, нет.
Может быть потому, что с хорошими стихами всегда так: прочитал - и сидишь, прислушиваясь к себе, и молчишь, и не знаешь, что еще добавить. Остаются одни междометия, они - как вздохи.
Возможно, чтобы писать о поэзии, нужно самому быть поэтом, хотя бы отчасти...
Или не можешь набраться смелости - взять и поверить алгеброй само дыхание жизни.
Но я сейчас попробую. Чуть-чуть.

Как ни странно, в стихах Рыжего (особенно ранних) встречаются огрехи по части ритма - так и тянет подправить размер, заменить слово или переставить. Немного спотыкаешься на этих местах, а в более поздних оно исчезает - там и с формой уже все в порядке.

Но, конечно, поэзия определяется не размером. В стихах главное - образ, душа поэта, которую он обнажает перед читателем. В этом есть острое удовольствие, на грани боли и наслаждения - сбросить защитный слой и показаться зрителю совсем без кожи, одной пульсирующей точкой, на белом фоне.

Борис Рыжий не старается выглядеть "хорошо", не рисуется, не носится со своим внутренним миром, как с больным зубом. Он пишет о себе, и его стихи проникают внутрь, потому что они настоящие и созданы из того же материала, что и сама жизнь.

Нас уже не удивить трагичностью судьбы поэта, и его ранняя смерть, и записка со словами «Я всех любил. Без дураков» никого не повергнет в шок. Мы черствы, мы эгоистичны, и больше всего нам жаль, что вместе с Борисом Рыжим закончились его стихи и новых уже не будет. Хорошо, что он много успел,

У меня, собственно, нет никакой книги, я просто прочитала с десяток стихотворений на каком-то сайте. И среди них оказалось офигенное:

Осыпаются алые клёны,
полыхают вдали небеса,
солнцем розовым залиты склоны —
это я открываю глаза.
Где и с кем, и когда это было,
только это не я сочинил:
ты меня никогда не любила,
это я тебя очень любил.
Парк осенний стоит одиноко,
и к разлуке и к смерти готов.
Это что-то задолго до Блока,
это мог сочинить Огарёв.
Это в той допотопной манере,
когда люди сгорали дотла.
Что написано, по крайней мере
в первых строчках, припомни без зла.
Не гляди на меня виновато,
я сейчас докурю и усну —
полусгнившую изгородь ада
по-мальчишески перемахну.

Я практически ничего не знаю о Рыжем, кроме того, что он самоубийца. И еще он очень похож на одного моего знакомого.
Пять звездочек, главным образом, за последние четыре строчки. Такая тихая тоскливая смертная осень. От них неудержимо хочется завыть.

Единственное страшное в нобелевке Боба Дилана - реакция российских бардов. Уверен, они уже воспряли. Говорю об этом потому, что автор предисловия к сборнику - некто Дмитрий Сухарев, широко известный в узких кругах сочинитель авторской песни. Само предисловие - про народную боль, русского поэта Некрасова, дискотеку восьмидесятых, костер, завтрак туриста, ностальгию по прежнему строю и то, как современный барды любят перекладывать на музыку стихотворения Бориса Рыжего. Все двадцать страниц - один сплошной совок, а последний факт особенно подозрителен.

Дальше - сам Рыжий. Он родился в Свердловске и умер в Екатеринбурге. Его тексты отдают лирикой свердловского рока, но не Кормильцева, а какой-то плохой. Жена полистала книгу три минуты и заключила: плохие стихи. Я продержался на этой поэзии часа полтора: стихи - плохие. Простое - до блатного пошло, сложное - вычурно. Лирический герой, в общем, искренен, но неприятен. Чтобы стать великим поэтом, недостаточно жалеть себя, обличать пошлость любителей собак и меXиканских (именно так написано) сериалов и повеситься в 26 лет.

Не надо вспоминать Есенина - и Бродского тоже. Да, я обычно не читаю современных поэтов, но купил этот толстый том, потому что имя автора упоминалось где-то вокруг Бродского. Фамилия тоже располагала: Ахматова называла Иосифа Бродского наш рыжий. Но этот Рыжий - никакой не наш, не родной, не классический, а просто еще один современный поэт: не лучший, не худший - средний.

Снег идёт и пройдёт, и наполнится небо огнями.
Пусть на горы Урала опустятся эти огни.
Я прошёл по касательной, но не вразрез с небесами,
в этой точке касания — песни и слёзы мои.

Утро. За окном серая хмарь. В другом месте и в другое время смотрит через стекло Борис Рыжий. Он, «небритый и худой, / <…> / издерганный, но все-таки прекрасный, / надменный и веселый Б.Б.Р, / безвкусицей что счел бы, например, / порезать вены бритвой безопасной», пишет очередной стих.
Ему восемнадцать, он студент, недавно женился, скоро у него родится сын, над ним нависает уже два года как екатеринбургское небо, его окружают екатеринбургские однотипные дома, но в поэзии он ни разу не назовёт свой город Екатеринбургом — только Свердловском. Возможно оттого, что в его «душе еще живет Есенин, / СССР, разруха, домино». Или потому, что ничего хорошего нет в том, что заменили «Ленина / сапожком из замши».
Итак, Борису восемнадцать. В стихах он печален и лиричен. Кажется, слегка осторожен: не поражает неожиданным сочетанием глубоко поэтического и бытового, лишь временами, словно случайно, удивляет словами, которые не ожидаешь встретить, открывая сборник стихотворений. Он пишет: «Смерть хороша по чуть-чуть. По ночам / умирая, под утро воскреснув, за чаем / <...> как-то вдруг понимаешь, что ты воскрес / ненадолго, что первой строкой обманут. / Смерть играет с тобой, как тяжеловес, — / подпуская готовит нокаут». И думается — ему или тебе, — что, пока перед глазами хмурое небо, за спиной серой дымкой витает нечто.
Борису двадцать три. Его стихотворения печатаются в журналах. Его образ балансирует на грани между тонко чувствующим интеллигентом и дворовым хулиганом. Он с лёгкостью швыряет в лицо читателям расхристанные строки: «Херово в городе Свердловске / не только осенью, всегда. / Мою подругу звали Юля — / от предрассудков далеки — / мы пили с ней «Киндзмараули» / в облезлом парке, у реки». И он же, будто шёпотом, признаётся: «Едва живу, едва дышу, / что сочиню — не запишу, / на целый день включаю Баха, / летит за окнами листва / едва-едва, едва-едва, / и перед смертью нету страха».
Борису двадцать шесть. Он лауреат литературной премии «Антибукер». Он принимал участие в международном фестивале поэтов в Нидерландах, в Роттердаме. Говорят, он был весёлым, всегда уверенно держался, за словом в карман не лез. Он писал: «…Я глаза на минуту закрою / и открою потом, и тогда, / обхвативши руками коленки, размышляю о смерти всерьёз».
Если бы Борис Рыжий был жив, сейчас ему был бы сорок один год. Только почему-то сложно представить его живым в это время, но в тех же местах, где так мало осталось от нежно любимых им восьмидесятых, тоска по которым вырвала из него вопрос: «Где ж песни ваши, флаги красные, / вы сами — пьяные, прекрасные, / меня берущие на плечи?», в которых отшумели блатные девяностые — ими веет разве только нежданно, в трамвае, когда напротив садится уркаган, улыбается золотыми зубами, вертит в руках старый мобильник из тех, что ни у кого уже лет пять не встретишь.
Рыжий принадлежит ушедшему времени, Свердловску, полусказочному, наполненному его воспоминаниями и свежими впечатлениями. Балансируя между тем, что было, и тем, что есть, в своей поэзии он отчаянно не смотрит в будущее, ведь «бесконечность прошлого, высвеченного тускло, / очень мешает грядущему обрести размах». Но и в настоящем он не чувствует себя довольным, не зря пишет: «Мне в поколеньи друга не найти, / но мне не одиноко на пути. / Отца и сына за руки беру — / не страшно на отеческом ветру», перекидывая временной мост через себя самого. Сложно поверить в безрадостные слова об одиночестве, глядя на фотографии Рыжего с друзьями, читая его стихи, посвящённые им, и их воспоминания. Но одиночество прячется в строках Рыжего, и не скажешь подчас, напускное оно или истинное. Страница за страницей оно не появляется, а потом выстреливает дробью слов. Иногда полуигриво, так, что сразу не поймёшь, не придаёшь ли случайно строкам большее значение, чем в них вкладывал поэт, когда писал: «Важно то, что в те минуты, / так сказать, сердечной смуты / абсолютно, абсолютно, / нет, никто мне не помог». А временами тяжело, словами выбивая воздух из лёгких. «Было б с кем попрощаться / да откуда уйти», рассуждает он для того, чтобы через годы переиначить свои же строки раз: «От страха чтобы задыхаться, / вполне от ужаса дрожать, / и — никого, с кем попрощаться, / кого обнять», и другой: «Не страх, не боль меня смущали, нет. / Мне просто было не с кем попрощаться… / И падал за окошком белый снег…»
Своими стихами Рыжий невольно наталкивает на раздумья: так ли он менялся в душе? Пока лиричные юношеские строки уступали место гораздо более резким, приблатнённым, иногда матерным, пока сочетание сентиментального и бытового, сдобренного крепкими словами, перерождалось во что-то глухое и тоскливое, характерное для последнего года жизни, за всем этим стоял он сам, Борис Рыжий: «Я — есть мир. Не для вас. Для меня это важно. / Я родился, умру... И уже не воскресну. / И мне не плевать, мне действительно страшно».
В каждом своём стихе Борис неизменно несёт музыку, нанизывает слова на мелодию, расставляя паузы в нужных местах, зачастую отмечая неверное ударение над словом «музы́ка», обращая часто внимание на трубачей и скрипачей в особенности. «А разве нужен только мрак, / чтоб сделать горькою улыбку? — спрашивает он. — Ведь скрипка плачет просто так, / а мы с тобой жалеем скрипку». И звук рыдающей скрипки вплетается в атмосферу серого Свердловска вместе с почти ангельским образом скрипача:
Скрипач — с руками белоснежными,
когда расселись птицы страшные
на проводах, сыграл нам нежную
музы́ку — только нас не спрашивал.
В каком-то сквере, в шляпе фетровой —
широкополой, с черной ниточкой.
Все что-то капало — от ветра ли —
с его ресницы, по привычке ли?
<…>
— Едино — ноты ли, вороны ли, —
он повторял, — когда вы умерли.
Снова и снова Рыжий упоминает смерть, будто мысли о ней преследуют его неотвязно. И он осознаёт это, понимает, сколько боли и грусти таится в его строчках. «Вот бы кто с любовью, / чтоб меня спасти, — просит он, — тихо к изголовью / — Господи, прости! — / просто сел, родные, / что-то нашептал, / чтоб совсем иные / я стихи писал». Вот только от этого мимоходом озвученного призыва проку никакого. И Рыжий сам это знает, лишь «со скукой, с отвращеньем» мешает «в строчках боль и бред» и продолжает блуждать по бесконечному лабиринту Свердловских дворов, над которыми неизменно горит звезда, по Рыжему, одна из трёх составляющих жизни наряду со смертью и поэзией. Звезда как источник света, как нечто высшее — может, судьба, а вероятно, Бог, которого часто Рыжий упоминает в стихах, даже признаётся: «И так мне кажется, что понимаю Бога, / вполне готов его за все простить: / он, сгусток кротости, не создан мыслить строго — / любить нас, каяться и гибнуть, может быть». Бог наделён в поэзии Рыжего человеческими качествами, и всё божественное снижается, сдобренное цинизмом, когда Борис — играючи — пишет: «В кладовке ангел будет жить — / и станет дочь смотреть в глазок, / как ангел писает в горшок». Религиозности в его стихах нет ни на грош, а Бог настолько несчастен, насколько сам поэт, насколько могут быть удручены люди.
В своих стихах Рыжий словно стоит на пороге, но не может его перешагнуть, колеблется, то возвышает себя после смерти до ангела, впрочем, оставляя его привязанным к реальности, заявляет: «А мы, наступая на брюки и крылья с трудом волоча, всей шоблой пойдем по округе, по матери громко крича», то принижает, обещая: «Не гляди на меня виновато, / я сейчас докурю и усну — / полусгнившую изгородь ада / по-мальчишески перемахну».
Если спросить у человека, хоть сколько-то знакомого с творчеством Бориса Рыжего, что представляет из себя этот поэт, вряд ли можно многое услышать, зато обязательно будет упомянуто, что Рыжий повесился. И сказано, что жизнь-то неплохая у него была, но на стихи посмотришь — и начинаешь понимать, почему он покончил с собой.
В самом разгаре девяностые. Рыжий балансирует на пороге, вид у него слегка грустный, но отчасти удалой, он дерзко рассуждает: «Убить себя? Возможно, не кошмар, но / хоть повод был бы, такового нет. / Самоубийство — в восемнадцать лет / еще нормально, в двадцать два — вульгарно». Рыжий здоров, весьма успешен, признан, имеет семью и работу, друзей, но чего у него нет, так покоя. Это особо ярко выражается в банально-бытовой зарисовке, наполненной то ли всё же надеждой, то ли, учитывая финал жизни Бориса, решением отстрочить неизбежное: «С антресолей достану «ТТ», / покручу-поверчу — / я еще поживу и т.д., / а пока не хочу / этот свет покидать, этот свет, / этот город и дом. / Хорошо, если есть пистолет, / остальное — потом». Верно, Рыжего успокаивало знание, что когда-нибудь он сможет шагнуть за порог сам, не отвернувшись, будто его не замечая, пока не настанет время, когда вынесут вперёд ногами, и не дожидаясь, когда кто-то столкнёт его, как многих рано ушедших из жизни знакомых?
Но Рыжий не романтизирует смерть. «Жизнь часто прелестная штука, / а смерть безобразна всегда», уверяет он. Вот только, сколько он об этом ни говорит, ему самому, человеку, который искренне любит родных и близких, который умеет замечать красивое, который может веселиться, не становится легче: «Смерть — печальна, а жить — не могу». Оттого ли, что он видит «грязь одну да кровь». Или оттого, что «снег хрустит под ногою. / Снег бинтует кровавую морду планеты». А может потому, что:
С мертвой куколкой мертвый ребенок
на кровать мою ночью садится.
За окном моим белый осколок
норовит оборваться, разбиться.
«Кто ты, мальчик? — Я девочка, дядя.
Погляди, я как куколка стала...
— Ах, чего тебе, девочка, надо,
своего, что ли, горя мне мало?»
«Где ты был, когда нас убивали?
Самолеты над нами кружились...
— Я писал. И печатал в журнале.
Чтобы люди добрей становились...»
Возникает жутковатое чувство преследующей — Рыжего или, может, тебя самого? — вины, которое только сильнее проявляется в поздних стихах Бориса, вины не за то, что совершил, а за то, чего не сделал, за то, что просто жив. «Боже, как себя порою жалко, — пишет он, — надо жить, а я лежу и плачу». И Рыжий рыдает своими стихами.
Многие современные критики признают его лучшим поэтом эпохи, который ни в коем случае не исчерпал себя — мог бы создать ещё много всего потрясающего, вот только творчество его на земле не удержало: «Стихи мои мне не могли помочь, и / я с каждой новой строчкой умирал», так же, как не удержала ни семья, ни друзья. Потому что, как бы весел и доволен жизнью в какие-то моменты он ни был, потом всё равно писал: «Стой, смерть, безупречно на стреме. / Будь, осень, всегда начеку. / Все тлен и безумие, кроме — / (я вычеркнул эту строку)». И в этих словах, как и во всей поэзии Рыжего, сквозит обезоруживающая искренность, пугающая, потому что сложно представить, как можно было бы, находясь на его месте, раскрыть душу нараспашку, признаваясь в слабостях, но при этом держаться по-молодецки.
В поэзии Рыжего грубость сочетается с лиричностью и начитанностью. Он лихо пишет:
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился — доселе не верится —
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров,
употребляет жаргонизмы, просторечную «тыщу» и «башку», рядом же поэтично-экспрессивно «врывается небо», а урбанистический ландшафт оказывается романтическим «лабиринтом фабричных дворов». Часто Рыжий, осознанно или, может, случайно, цепляет на строки известных поэтов свои слова. Он предлагает «с самоотдачей / пить за шумиху, за успех», навевая мысли о своём тёзке Пастернаке. Снижает весь лермонтовский пафос строками: «Выходил один я на дорогу, / чуть шатаясь, мотор тормозил», и «Пьет пиво из литровой банки, / как будто в пиве есть покой». Лукаво припоминает Есенина: «Опускайтесь с подружкой в кабак, словно в трюм, / пропустить пару стопочек пунша». Мнёт под себя строки Блока: «Я говорил ей небылицы: / Умрем, и все начнется вновь. / И вновь на свете повторится / Скамейка, счастье и любовь», а после ещё сильнее подчёркивает свои различия с ним: «Простим былому хулигану — / что там? — поэзию и мрак».
Рыжий, лишённый суеверности, говорит о смерти легко: то просит после своей кончины вставить определённые строки в эпиграф, то завещает похоронить его «на безымянном кладбище свердловском», где лежит «земная шваль: бандиты и поэты». Неясно лишь, почему он столько держался за жизнь, но, в конце концов, всё-таки не выдержал. «Ты умер бы давным-давно, — писал он, — когда б не верил ты, / что стоит пристальней взглянуть, / и все увидят ту, / что освещает верный путь, / неяркую звезду». И если оберегала его от смерти та самая звезда — судьба, предназначение, Бог, — то почему она погасла? Никто из друзей поэта не даст ответ на этот вопрос, ни одна статья не прольёт свет на причины самоубийства, даже поэзия, и та будет только намекать: «Все мы здесь братья, / мы просто устали».
Стихи Рыжего проникнуты неизменной тоской, больше светлой — от огней свердловских фонарей, или сияния звезды, или отблеска невинно-белого снега, — но иногда наполняющейся серостью безнадёжности или мраком смерти. И именно эта тоска делает его поэзию душераздирающей и отличной от других. И именно эта тоска рвёт сердце и жрёт душу, когда в хмурое утро с томом стихов Рыжего в руках думаешь о том, что в другое время в другом месте он писал стихи и чувствовал то же самое или что-то очень похожее.
Жаль, Рыжий знал, что «нужно убить себя, / чтобы убить тоску».

Популярность Рыжего резко возросла за последние несколько лет, а меж тем, с момента его смерти минуло уже почти двадцать лет.
Причем умер он не в силу трагической случайности или коварной болезни, но – сознательно выбрав смерть. Казалось бы, каких-то масштабных драм в его жизни незадолго до того, как он принял решение ее оборвать, не было. Зато были жена и сын, друзья и работа, возможность заниматься творчеством – он был вхож в поэтический мир, ему всегда сопутствовали удача и признание. Однако, несмотря на все внешнее благополучие, в мае 2001 года он написал предсмертное послание в двух предложениях – «я всех любил. Без дураков» - и затянул петлю на шее.
Обыватель подумал бы: глупость, вздор, жена изменила или перепил, вот и выдумал. Если же обыватель оказался бы не очень занят и взял на себя труд прочесть стихотворения Рыжего, он, возможно, понял бы, что это не спонтанная выдумка, а закономерный итог всей жизни поэта.
«Я так давно с предсмертною разлукою сроднился,
что все равно».
Смерть сопровождала Рыжего, судя по его творчеству, с самого начала его сознательной жизни. Смерть – это постоянная спутница, настырная дева, неотступно следовавшая за ним, влезающая куда угодно – в романтическую прогулку с девушкой, в которую ЛГ влюблен; в развеселую гулянку с друзьями; в ночную философскую беседу и в утренние тихие часы, когда, как принято считать, все демоны исчезают.
Она забавляется ЛГ, иногда ослабляя хватку и позволяя ему думать, что он – свободен, может радоваться жизни и обыденным мелочам вроде музыки уличного музыканта или узорчатой линии фонарей, но - нет. Это обман. И смерть – рядом.
«Смерть играет с тобою, как тяжеловес -
подпуская, готовит нокаут».
В стихах Рыжего смерть – живая, но не как человеческая душа, а как вредный паразит, смертоносный микроб, ядовитая плесень – и она разрастается все больше и больше от тяжести бытия, от всей гнилостной атмосферы, которая царила в стране в то время – с 1993 по 2000 год.
«Мне на плечи бросается век-волкодав,
я сжимаю от боли виски».
А особенно гнетущей атмосфера разрухи и беспутицы была в Свердловске. Этот город – столица Урала, известного своим тяжелым производством и мрачностью нравов его обитателей. Здесь культ смерти необычайно силен – причем смерти разудалой, лихой, бессмысленной. Однако и жизнь здесь – не намного осмысленнее.
«Здесь трудно жить, когда ты безоружен.
А день в Свердловске тяжелей свинца».
Если обратить внимание на темы, параллельные теме смерти в стихах Рыжего, станет заметно, что все это существование – тоскливо, однообразно, и оно не наделено никакой высшей целью, никакой сверхзадачей.
«Пройдут по ребрам арматурою
и, выйдя из реанимаций,
до самой смерти ходят хмурые
и водку пьют в тени акаций».
А на голом быте далеко не уедешь. Отсюда и возникает эта упоенность ранней гибелью. Лучше уж так – быстро, бедово, чем затем, одряхлев, осознать бессмысленность ушедшей жизни.
«Серегу-жилу со товарищи
убили в Туле, на разборке».
И если среднестатистический обитатель Вторчермета – района, где проживал Рыжий – может удовольствоваться прозябанием в похмельном бреду, то поэту, человеку, чьи нервы всегда оголены, чье восприятие действительности обострено до предела, этого мало. Его внутренний ресурс, конечно, огромен, но и расходуется он стремительно. Поэту требуется источник вдохновения – а их, наиболее богатых, не так уж много: любовь и красота, да смерть. Рыжий пытается припасть к первому, но вокруг совсем не то спокойное время, когда они в чести.
«Хоть целый век летай по свету,
тебя не встретят никогда.
…
Как жаль, что поздно понимаешь
ты про такие пустяки,
но наконец ты понимаешь,
что все на свете мудаки.
И остается расплатиться
и выйти заживо во тьму».
А за пониманием, что сражение человека с жизнью не может окончиться победой, приходит восприятие смерти, как наиболее приемлемого выхода. И из константы бытия смерть превращается в освободительницу.
«Нужно убить себя,
чтобы убить тоску».

Наверное, из всех книг моей огромной библиотеки, я чаще всего обращаюсь к томику стихов Бориса. Чем старше я становлюсь, тем понятнее для меня его поэтические образы и метафоры.

Он, практически мой ровесник, теперь стал в два раза моложе. Но мощный напор его поэзии не только не ослаб с годами, но стал ещё пронзительнее. Слова Бориса Рыжего слышатся всё громче, оценки видятся точнее, юмор глубже, а намёки прозрачнее.

Юноша с душой романтика, выросший в благополучной профессорской семье, волею судьбы, с головой окунулся в лихие девяностые. Он даже представить не мог, насколько реальный мир не будет соответствовать его детским фантазиям и грёзам. Что вместо настоящей дружбы, истинной любви и рыцарских отношений, он увидит мир тупой и беспощадной наживы. Мир диктатуры капитализма, со всеми вытекающими последствиями в виде бандитизма, разврата и тотального морального вырождения. А в рабочем квартале Екатеринбурга, где жил Борис, реальность принимала ещё более отвратительные формы.

Доверчивый и открытый человек с поэтически ранимой душой, взрослевший в девяностые годы, напитался таким уровнем человеческого отчаяния, что даже трудно предположить, как он смог всё это переварить. Но он переваривал. Как алхимик, в реторте своего гения, перегонял черноту окружающего мира в золотые самородки превосходных стихотворений. Пытался поэзией смягчить кривизну Бытия. Творчеством сглаживал провалы.

Его экзистенциальный выбор, шокирующий меня раньше, не кажется теперь настолько однозначным. Приходит мысль, что он тогда понял нечто такое, с чем жить нельзя. То, что необходимо преодолеть. Ведь невозможно чувствовать себя хорошо, когда вокруг столько болящих. Нельзя быть счастливым внутри бесконечного горя. Нереально быть живым во времена, когда «Пластмассовый мир победил».

Борис, в яркой форме поэта, удаляется вслед за батальонами Золотого, Серебряного и Бронзового веков. Он идет замыкающим и прикрывает боевые порядки Великой Русской Поэзии. Последний поэт второго Тысячелетия. За ним лишь выжженная интернетом земля...

Друзья, почитайте стихи Бориса Рыжего, это настоящая поэзия. Честная, жёсткая и очень современная.