Цитаты из книги Защитный цвет

В сущности, каждое следующее свидание они назначали оттого, что никак не могли успеть доссориться...

Она любила по-библейски, с пафосом. Она не знала, что письма читаются не так, как пишутся, и что для того, чтобы письмо было правдиво, не надо писать правду.

Люсиль читала все больше и больше, оставляя танцы, коньки, теннис. Она стала бросаться на книги, как на врагов, которых надо уничтожать в возможно большем количестве.

Пошли какие-то дни. Времени было так много, как после сдачи экзаменов. Что с ним делать, с этим временем?

Пастель приходила в беспорядок, лежать становилось скучно, и вставать было лень.

В счастливые минуты Варвара относилась к людям лакомо, как дегустатор.

Она защищалась юмором, что смешно, то не так уж страшно. Она постоянно помнила, что ей сказал один молодой человек, отбывающий воинскую повинность: «Когда на меня кричит унтер — я себе представляю, что он кричит на меня голым, и он на меня кричит, а мне ужасно как смешно...»

Солнце слиняло на небо, вымазались в розовом и мимо бежавшие белые круглые облака...

Комната, пустая и убранная, тяжело дышала, замалчивая все, что она перенесла за время отсутствия Вари.

Каждый обыкновенный иностранец, выяснив Варино русское происхождение, одиночество и образ жизни (гостиница, Монпарнас и т. д.), относился к ней подозрительно, и при каждом новом знакомстве ей приходилось снова доказывать, что она безвредна, ни на что не смотря! Иногда ей самой начинало казаться, что она не безопасна, правда, она не знала, с какой точки зрения. Иногда она возмущалась нелепостью положения. Во всяком случае, на эту борьбу уходило много сил.

Остался у Вари один только русский язык, да и тот ей приходилось калечить, оттого что ее образ мышления часто не укладывался в русские обороты речи... Национальность же она потеряла в гостиницах, в которых росла.

Она бессознательно старалась успокоить себя среди беспорядка вокруг и внутри себя, как пьяный, который, раздеваясь, старается сложить свои вещи возможно аккуратней, чтобы доказать себе, что он не пьян.

Солнце кидалось на комнату, как рыжий пес на любимого хозяина, обшаривало знакомые углы, опрокидывало ослепленную Люсиль на подушку и спокойно ложилось желтым светом на старое место, то же, что и вчера.

Она всюду была гармонична как пейзаж.

Училась она легко и скучно: ей было все равно, какие были короли и войны, и как и вокруг чего вращается земля. Она бегала, плавала, ездила верхом, не зная соревнования. Не спорят же люди о том, кто лучше умеет дышать.

Ночью темные деревья тянулись и не могли дотянуться до окна. По ним из сада взбиралась прохлада. Вздувало занавеску, заглядывало перекошенное лицо луны.

И завтра, и послезавтра, и еще много дней была весна. Весна предлагала себя всем.

Ей было неловко в незнакомой обстановке чужого человека, будто она вскрыла не ей адресованное письмо, в котором говорится о чьих-то родственниках, делах и чувствах.

День был такой замечательный, что все поехали за город. А замечательный день, заманив людей в леса и луга и оставшись один в Париже, заполонил весь город. Обыкновенно смятый толпой, едва, кусочками проглядывающий между людьми, забитый и оглушенный, сегодня, в это пустынное воскресенье, день развернулся на свободе. И от праздничной мостовой до голубого неба вытянулся он, раскинулся, свежий, ясный, теплый, как парное молоко, и так и стоял — замечательный.

Почему мне так невыносимо быть нежелательным элементом? Мне всё что-то кажется. Косые взгляды, не так поклонился... Чего я боюсь? Я вам объясню, Люсиль: я боюсь испугаться. Я так и темноты боюсь, не воров, не духов, а испугаться боюсь. Голод, тюрьма, позор сами по себе ничто, когда они уже реализованы