Блеск и нищета куртизанок

Наконец, скаредно распорядившись заказом блюд на предстоящий день, старик запер шкафы в кладовой и направился было к фруктовому саду, но Нанета остановила его:

– Сударь, дайте-ка мне теперь муки и масла, я испеку печенья детям.

– Ты что? Собираешься разграбить дом ради моего племянника?

– Столько же я думала о вашем племяннике, сколько о вашей собаке, – не больше, чем сами вы о нем думаете… Не вы ли сейчас мне выдали всего шесть кусков сахару? А мне нужно восемь.

– Вот как! Нанета, я никогда тебя такой не видел. Что у тебя в голове? Ты что, хозяйка здесь? Не будет тебе больше шести кусков сахару.

– Ну, а как же племянник ваш? С чем он кофей будет пить?

– С двумя кусками. Я без сахару обойдусь.

– Вы обойдетесь без сахару – в ваши годы! Да уж лучше я вам из своего кармана куплю.

– Не суйся не в свое дело.

Несмотря на понижение цен, сахар все-таки оставался, по мнению бочара, самым дорогим из колониальных товаров, в его представлении сахар все еще стоил шесть франков за фунт. Обыкновение экономить сахар, принятое во времена Империи, стало неискоренимою привычкою для г-на Гранде. Все женщины, даже самые простоватые, умеют хитрить, чтобы поставить на своем. Нанета оставила вопрос о сахаре, чтобы добиться печенья.

– Барышня! – закричала она в окошко. – Ведь хочется вам печенья?

– Нет, нет! – ответила Евгения.

– Ладно, Нанета, – сказал Гранде, услышав голос дочери, – держи!

Открыв ларь с мукой, он насыпал мерку и прибавил несколько унций масла к куску, отрезанному раньше.

– Надо дров, чтобы духовку подтопить, – сказала неумолимая Нанета.

– Ну, так и быть, возьми сколько нужно, – отвечал он в раздумье, – только тогда уж ты нам сделай торт с фруктами и свари в духовке весь обед: не придется разводить огонь в двух местах.

– Эти девицы очень опасны, – сказала г-жа де Серизи, глядя в бинокль на ложу Эстер.

– Да, – сказал герцог, – и тем, на что они способны, и тем, чего они хотят…

– Они его разорят! – сказала г-жа де Серизи. – Мне говорили, что они одинаково дорого обходятся, когда им платят и когда не платят.

– Но не ему! – отвечал молодой герцог, состроив удивленную мину. – Они ему не стоят ровно ничего, и сами бы в случае надобности дали ему денег. Они все бегают за ним.

Губы графини дрогнули, но едва ли эту нервную гримаску можно было назвать улыбкой.

Осужденный не знает, что и судью гнетет смертная тоска. В это мгновение, связанные листком бумаги, я—общество, которое мстит, он—преступление, которое несет возмездие, мы оба являем собою два лика одного и того же долга, два существования, соединенные на миг мечом закона. Но глубочайшая скорбь судьи...кого она печалит? И кто ее утешит?.. Доблесть наша в том, чтобы похоронить ее глубоко в сердце! Священник, посвятивший жизнь богу, солдат, тысячу раз умирающий за отечество, по моему мнению, счастливее судьи с его вечными сомнениями, опасениями, с его страшной ответственностью.