Цитаты из книги Глаза Моны

Он проводил за работой целые дни. Шутили, что за долгие часы, в течение которых Сезанн изображал гору Сент-Виктуар, медленно разрушалась от времени не она, а сам художник. Но он никогда не отступался.

Мона, как зачарованная, смотрела на картину целых полчаса, пока не закружилась голова, и наконец проговорила:

• Знаешь, Диди, когда папа сильно выпьет, он, думаю, видит примерно также.

-В самом деле... Куда девается белизна снега, когда он тает, красный огонь вулкана, когда он потухает, пурпур амаранта, когда он отцветает, чернота волос, когда они седеют, синева небес, когда наступает вечер? Может, есть особый рай для красок? Я уверен, что они там поют, кричат и ссорятся, толкаются и сливаются. Потом улетают. Снова возвращаются. И так до бесконечности.

Она обернулась, и ему показалось, что на него смотрит «Девушка с жемчужной сережкой» Вермеера, чья фигура резко выделяется на окружающем ее темном фоне.

Мне кажется, ему грустно потому, что он обязан быть счастливым.

счастье - это общественная добродетель

Быть счастливым- долг по отношению к другим людям

– Любое детство полно нелегких, неприятных, травмирующих обстоятельств. Совсем не обязательно, чтобы это было что-то ужасающее, какое-то насилие. По большей части это вещи приглушенные, почти неощутимые, но именно из-за того, что они остаются невысказанными, их трудно выявить, а потому они особенно опасны.

Первая вспышка гнева прошла, но ей все время хотелось укрыться во мраке. Да, во мраке. Вторжение в ее личный мир глубоко оскорбило ее, и ей хотелось уйти в темноту.

Когда первый раз в жизни сталкиваешься с тем, что человек, в котором ты привык видеть своего защитника, заставляет тебя испытывать боль и унижение, это очень мучительно.

Что значит “все потеряно”? Что это значило бы для нее? Потерять дедушку? Папу? Маму? Космоса? Потерять их всех вместе? Или потерять память? Потерять зрение? Жизнь?

Взрослеть – это значит делать болезненные усилия, чтобы выявлять раны, которых мы когда-то не заметили, но которые именно в силу своей невидимости травмируют нас в самых недрах нашей психики.

Похоже, этот мир непостижим, непроницаем. Да и сама она для посторонних – такой же непонятный иероглиф, как они для нее. Что же делать, как проникнуть в него? Быть может, взломом?

– Перестань извиняться, когда тебе кажется, что твое мнение не совпадает с тем, чего от тебя ждут. Ты вольна чувствовать что угодно.

Мона заглянула щенку в глаза, а он заглянул в глаза Моны. Потом облизнулся и встал на лапки. Эта прелесть и была подарком! Но было кое-что еще, такое… трудновыразимое. Мгновенно возникшая взаимная симпатия девочки и щенка заставила ее почувствовать живую ткань мира. Общую для всех существ. – Я назову тебя Космос, – сказала ему Мона, плача от радости. Космос в ответ два раза тявкнул.

Так иногда бывает: когда какая-нибудь трудность преодолена, осталась позади, когда все уже хорошо и безоблачно, вдруг возникает тревожное предчувствие того, что горе вернется, и это еще мучительнее, чем было горе реальное. Человеческой психике легче принять существующую проблему, чем страх перед вероятной.

Она подумала, что Ван Гог изобразил почтенную церковь XII века не спереди, а сзади, все равно как какое-нибудь животное не с головы, а с хвоста. – Смотри, это церковный зад! Понимаешь, настоящий зад!

Принять эту самостоятельность значило признать, что она взрослеет, а признать взросление значило проститься с детством.

Диего ужасно обрадовался – первый раз в жизни его похвалила девочка. Он уж хотел наградить Мону слюнявым поцелуем в щеку, но она добродушно увернулась и посоветовала Диего быть посдержаннее.