– Видишь ли, Никита, – неторопливо начал он, сделав первый глоток, – мы живем в мире исчезающих привычек. Ничего из того, что я делал в детстве, не сохранилось. Я выбегал во двор, чтобы отдать точильщику старые ножницы, покупал совхозное молоко, которое разносили в бидонах, просыпался под радио, выбивал ковры на свежем снегу, бросал пятак в кассу автобуса и съедал счастливый билетик, пил на улице из автомата с газированной водой, сдавал пустые бутылки, обменивал макулатуру на книги и таскал в кармане двухкопеечные монеты, чтобы позвонить из телефона-автомата. Ничего этого больше не существует. Даже еда изменилась непоправимо. Нет больше ржаного хлеба, который я любил в юности. Он исчез навсегда, как и сливочный пломбир. Пойми меня правильно: это не ностальгическое брюзжание – я лишь объясняю, как сильно изменился мой мир. У меня нет особых сожалений. Но кое-какую память о прежнем мире и о прежнем себе я хотел бы сохранить. Мне помогают в этом две вещи: газеты и бумажные письма.