Кафедра

Главная причина трусости -- неизвестность. Человек не знает, что ему
предстоит, и трепещет. Иному надо сказать: "Ну, чего ты боишься? Что с тобой
будет, в конце концов?"
Всего ужаснее -- трусливый старик. Ему нечего терять, а он боится. Ну
что, в конце концов, ему грозит? Потеря положения? Смешно. Состояния? Еще
смешнее. Жизни? Она уже прожита. Трусливый академик -- это нонсенс.
И еще одно соображение: любой плохой человек для самого себя, внутри
себя -- прав. Он не мог бы жить, сознавая себя плохим. Он воздвигает систему
самооправданий, своего рода внутренних укреплений.
Суди о нем не снаружи. Войди мысленно в его душу, постарайся понять, на
чем он укрепил свое равновесие. Как он сам себя видит и чем себя
оправдывает?
Умение влезать в чужую шкуру -- грустный дар, которым награждает
человека жизнь. К сожалению, этот дар чаще достается старым, немощным,
обиженным жизнью, чем молодым и дееспособным.

Вся моя беда — нет сочеловека (Mitmensch по-немецки «ближний», буквально «сочеловек»). А ведь были у меня сочеловеки. Как и когда я их растерял?
Где бы я ни был, мое положение почетное, но единичное. Я не являюсь рядовым членом ни одного коллектива. На кафедре меня уважают, даже, пожалуй, любят (по-своему, ворчливо, насмешливо). Но я один, существую в единственном экземпляре.
Коллеги-профессора? Все они с женами, с семьями, с благоустроенными квартирами. Почти у всех машины, многие мечтают о гараже. И среди них я один, отдельный.

Сейчас вообще мало кто говорит правильно; среди молодежи это особенно редко. Например, манера склонять числительные почти утрачена. Когда Олег Раков в докладе на студенческой конференции четко отчеканивал какое-нибудь «четырьмя тысячами восемьюстами семьюдесятью пятью», старые профессора настораживались, кивали лысинами и расцветали улыбками. И на экзаменах красивая, правильная речь тоже помогала Олегу. Любой экзаменатор, услышав первые его фразы, уже настраивался на пятерку. И в самом деле, правильно и красиво трудно нести чепуху.