"О чтении вслух. Нынче этот обычай в семьях как-то вывелся. Все заняты, разобщены. Считается, что любой грамотный человек может все что угодно прочесть сам.
В прежние времена было не так. Совместное восприятие литературы было формой общения. Вспомним романы прошлого века - сколько в них сцен чтения вслух (обычно он, влюбленный, читает ей, любимой). А у Данте - Паоло и Франческа ("И в этот день они уж больше не читали...")? В какой-то мере этот пробел заполняет телевизор, но в очень малой. Смотрят телевизор одновременно, но порознь.
В нашей семье чтение вслух было ритуалом, праздником.
Годами подряд каждый вечер перед сном, когда мы, дети, вымытые на ночь,помолившиеся, одетые в длинные, до пят, ночные сорочки, лежали в своих кроватях, начиналось самое главное: приходил Пулин и читал нам вслух.
Читал он великолепно, артистически, но не как профессиональный чтец (таких я терпеть не могу), а как посредник, интерпретатор, знакомящий самых своих дорогих с самым для себя дорогим. Его прекрасный, довольно низкий голос менялся, переходя от роли к роли, от реплики к реплике. Он словно показывал нам драгоценный камень, поворачивая его разными гранями и любуясь его игрой.
Мамочка тут же присутствовала, сидя в кресле за рукоделием; иногда, не выдержав, восклицала: "Какая прелесть!" - но тут же хватала себя за рот:
Пулин не любил, чтобы его прерывали.
Чего только не услышали мы в его чтении! Всего Гоголя от "Вечеров на хуторе" до "Мертвых душ", включая вторую часть(читалась отрывками), после чего была нам рассказана трагическая история сожжения рукописи (до сих пор не могу забыть боли, которую тогда испытал!). Толстой: "Детство" и "Отрочество", "Севастопольские рассказы", "Война и мир". Достоевский: "Записки из мертвого дома", "Преступление и наказание", "Братья Карамазовы"... А Гончаров, Тургенев, Помяловский, Лесков! Всего и не сочтешь! Теперь понимаю, какой это был титанический труд: прочесть своим детям всю русскую классику! И не только русскую: были тут и Марк Твен, и Диккенс, и Гюго, и Конан Дойль... Все это нам читалось в тогдашних наивных, бесхитростных переводах, которые мне до сих пор нравятся больше теперешних, изощренных. Помню наши детские светлые слезы над злоключениями Жана Вальжана, маленького Давида Копперфильда; помню страх и волнение, вызванные грандиозным образом баскервильской собаки...".
Ваша оценка
