Нежили-небыли

Бабушка буквально ненавидела вопрос «куда?», из-за чего вечно приходилось изобретать всевозможные синонимы и эвфемизмы, но иногда я, понятное дело, забывалась. Когда бабушка была не в настроении, она просто неодобрительно раздувала ноздри и поджимала губы, полностью игнорируя вопрос, зато в остальное время бодро отвечала: «На Кудыкины горы воровать помидоры!»
Совсем в глубоком детстве я с восторгом фантазировала, как бабушка в воровском снаряжении крадучись взбирается на какую-то неведомую, поросшую лесом гору, где на полянке среди могучих деревьев (именно на полянке и именно среди деревьев) плотно растут кусты с яркими, сочными помидорами, и моя бабушка срывает их и складывает в свою матерчатую авоську, с которой всегда ходит по магазинам. Мне тоже хотелось воровать помидоры или хотя бы постоять на стреме на этой Кудыкиной горе. Взрослые надо мной потешались, и никто не объяснил смысл запрета и выражения.

Когда рассказываешь, вспоминаешь, то создается впечатление, будто все это происходило разом, беспрерывно, все ужасы, все события. Но это не так.
Иногда жизнь была совершенно обыденной, как у всех нормальных, обычных людей, и я, например, нередко неделями даже не встречала бабушкиных «соседей по квартире».
Просто вспоминается скопом, как нитку распутываешь, тянешь, тянешь, а она все разматывается, узелки какие-то, одно за другим, и вот уже смотался целый клубок.
Или в кладовку зашел, хочешь с антресолей достать какую-то старую коробку, вроде увидел и потянул за край, а на тебя свалился целый ворох вещей, барахтаешься в них, пока все рассмотришь и обратно уложишь, уже и не вспомнишь, что изначально только за одной коробкой пришел.
Так и у меня выходит. Хочу рассказать про одно, а для этого надо еще парочку историй рассказать для уточнения или просто по ассоциации вспомнилось что-то и никак не отвязывается, пока тоже не расскажешь.

Никогда бы я не захотела, чтобы кто-то оказался на его месте, особенно сам Илюшка…
А бабушка, как узнала – а узнала буквально сразу, потому что, не помню, по какому поводу, как раз была у нас дома, – долго маму отчитывала, что собственное дитя не бережет и дур глазливых оправдывает. И умывала меня через ручку входной двери, поливая водой из ковшика, что-то шептала в затылок, а потом еще пошла к той соседке, хотя мама чуть ли не на коленях умоляла ничего не предпринимать. Странно, да? Ребенок до истерики испугался, а мама переживала, как бы соседка про нас плохое не подумала. Иногда мне трудно объяснить мамино поведение и реакцию на те или иные события.
«Сама знаю, что шутка, а что нет. Не учи мать!» – отрезала тогда бабушка, собралась и пошла.
Не знаю, что там они между собой разговаривали, только после этого со мной никто из соседей не шутил, просто здоровались, и все.
У бабушки в квартире мне кошмары не снились.

– Да что вас туда тянет, других мест нет, что ли? – принялась возмущаться бабушка.
– Детям нужен свежий воздух! – вступила мама.
– А в других местах он менее свежий, там свежее всего?
– Там мы все знаем.
– Ничего вы не знаете!
Но в подробности бабушка никогда не вдавалась, и потому ее предостережения и возражения попросту игнорировались как несущественные.
– Шутова семейка, – ворчала она на нас. – Че дурно, то потешно.
– Скверно, – выговаривал бабушке папа, – что вы постоянно зацикливаетесь на чем-то негативном. Берите пример с меня. Я вообще ничего не запоминаю. Если мне хорошо, то это и так понятно, незачем объяснять. А о плохом мне обязательно напомнят, и не единожды, и против моей воли, кстати.

Это он уже потом рассказал и про низший астрал, и про сущности, и про то, что обязательно нужны метки, чтобы из сна вернуться в реальность, например смотреть на свои руки. Если ты во сне, руки, мол, будут плыть, как водоросли под водой, нечеткими станут, странными, типа как в нарисованных нейросетью картинках.
Нейросеть вообще похожа на потусторонний мир: вроде бы все то же самое, привычное, но всегда есть какой-то изъян, который с первого взгляда даже не осознается, но мозгом обязательно фиксируется, и ты настораживаешься.
В общем, взгляни на свои руки и сразу поймешь – все это только в твоей голове или на самом деле.

Впрочем, как и всякий подобный персонаж, Ленин был трусоват с теми, кто ему мог дать отпор, в том числе физически, и еще безумно боялся врачей. Говорят, готов был бегать по потолку от зубной боли, но к стоматологу до истерики идти отказывался, а когда жена его все же вытащила, как маленького ребенка, ей пришлось сидеть рядом со стоматологическим креслом на корточках (у зубного врача не нашлось для нее стула) и держать своего бравого муженька за руку, уговаривая не материться, держать рот открытым и не кусать доктора.
Несчастный стоматолог потом посоветовал Лене отвести мужа к совсем другому специалисту – психиатру, но ей все эти советы были не нужны. В подобном неадекватном поведении мужа Лена предпочитала видеть романтику.
Увы, на деле романтика Ленина заключалась лишь в том, что он делал розочки из бутылок. И то, к большому счастью, только в драках и не с соседями. Да, бывали у него в юности, в далеком прошлом, драки по пьяной лавочке, когда Ленин еще не был собственно Лениным, а просто ничейным.
«Вы не понимаете! Или просто завидуете. Он гений! Непризнанный гений!» – с придыханием говорила Лена и сама в это верила.

Когда я пыталась приукрасить свой уголок, прикрепляя к полке пару картинок и гирлянду, бабушка неприязненно поджимала губы: «Понавешала! Только пыль собирать».
Вытирать пыль, между прочим, было моей прямой обязанностью еще с детства, и я от нее не отказывалась.
«Крючки в ванной все равно упадут. Зеркало никому не нужно, смотреть не на что. Зажигалка для газовой плиты ничего не зажигает и скоро сломается».
Но это не мешало ей пользоваться всем, что я старательно усовершенствовала.
Так же внимательно бабушка следила за моей внешностью. Ей всегда было что сказать, когда я делала макияж («Намазюкалась, как в цирке!»), посещала парикмахерскую («На голове и так три волосины, и те обкорнала!»), надевала туфли на каблуках («Так можно ноги переломать!»), покупала себе обновку («Фу, совсем тебе не идет!»). В любую погоду я была слишком легко одета и обязательно замерзла бы, а если на улице стояла совсем жара, то еще и промокла бы от пота и завоняла.
А потом она вдруг начинала вздыхать и жаловаться, вытаскивая откуда-то из закромов памяти совсем уж новые истории…
– Недаром мне цыганка нагадала, что в старости я останусь совсем одна, все меня бросят, все уйдут, нельзя было семью заводить.

Пока меня не было дома, мама, чтобы провести обряд очищения моей квартиры от злых духов, притащила якобы экстрасенса, какую-то знакомую, даже не свою, а своей сколькитоюродной сестры, – эти дальние родственники вечно появляются из ниоткуда со странными идеями. Эта знакомая, якобы экстрасенс, как переступила порог, так сразу и сказала: вижу, мол, вашу бабушку, она ходит за мной следом, корчит рожи, высовывает язык. Слышите, сказала, как трещит свечка? Это дух беснуется, никак не успокоится. С бабушкой надо что-то делать!
Хорошо, хоть квартиру не спалили со своим очищением. А я-то даже не заметила, что кто-то без меня приходил в мой дом, посягнул на мое личное пространство. Вот такая я внимательная, настолько стараюсь ни на что странное и неправильное не реагировать, что пропускаю реальное и важное. Мне кажется, залезь ко мне воры, и то не сразу позволила бы себе это осознать.

Если бы люди учились на своих и чужих ошибках, все бы жили мирно и счастливо. Но память имеет свойство подводить в самый неподходящий момент, зачарованная придумками и перспективой мгновенного получения удовольствия или развлечений.
Например, повальное увлечение у нас в школе магией и общением с потусторонним миром меня совершенно не испугало, не насторожило, словно то, что происходило в моей жизни, в бабушкиной квартире с «соседями», с Илюшкой, шло параллельно со всем остальным, не пересекаясь и ничего общего не имея, будто это другое.
Меня не пугала, а веселила легкость, с которой получается наладить контакт со сверхъестественным, а говоря прямо – с нечистью. Даже в голову не приходило, что этому не радоваться надо, а совсем наоборот.

Дух начал ни с того ни с сего хамить, грубить. Вполне вероятно, что мы его просто-напросто достали, но ведь он мог не приходить, не отзываться, в конце концов.
Сначала дух обозвал нас тупорылыми дурищами. Это было неожиданно, вообще на ровном месте, и мы недоуменно переглянулись, даже не поняв: обижаться нам или нет. Ни одна из нас ни за что не стала бы так обзывать другую, даже в шутку.
– Черная касса – ключ у меня, кто обзывается – сам на себя, – попыталась отшутиться подружка присказкой, тоже, кстати, дяди-Гришиной, которую она услышала от меня.
Карандаши с бешеной скоростью телеграфировали:
«А ты что хочешь: за печкой заблудиться или в стакане утопиться? Или на леске удавиться?»
– А ты что хочешь?.. – начала было я, тоже собираясь отделаться шуточкой.
Но дух перебил, если можно так сказать про всего лишь движение карандашей:
«Раппортую. Хочу вас с лестницы сбросить, кости переломать. Я тебе задам, сикильдявка!»
Нам с подружкой это совсем уж не понравилось, потому что такие угрозы были совершенно невеселые и несмешные. Мы могли бы в любой момент сами прервать это странное общение, всего лишь разжав пальцы, но вместо этого продолжали проговаривать вслух алфавит и следить за карандашами.
– Ничего ты нам не сделаешь! Тебя вообще нет! – выпалила подружка.
Карандаши не двинулись.
Мы молча смотрели друг на друга, растерянные и немного испуганные. Казалось, что игра закончена, и от этого лично я испытала некоторое облегчение. Похоже, подружка была того же мнения, и только мы перевели дух и начали улыбаться, как карандаши снова дернулись.
– А. Б. В. Г. Д. Е. Ё. Ж. З. И. Й. К. Л. М. Н. О. П, – хором привычно перечисляли мы, но теперь уже без всякого энтузиазма.
– Р… – Карандаши соорудили треугольник.
– А… – Карандаши снова дернулись.
Мы уже поняли первое слово…
«Раппортую. Совсем близко есть. Скоро приду, паскудницы».
Тут наконец-то мы отшвырнули карандаши, а потом вообще поломали их, даже молотком раздробили в щепки, и по дороге домой я бросила обломки в мусорный контейнер. И никому ничего не рассказывали, даже не из-за боязни, что нас засмеют. Все это было слишком правдоподобно, так что обсуждать произошедшее даже друг с другом совершенно не хотелось, словно таким образом мы могли снова вызвать этого духа. Так до сих пор и неизвестно, что это было.

Когда я была совсем мелкая, бабушка меня мыла сама.
– Как с гуся вода, с камня струя, с зайца снег, с рабы Божьей Таисии скатитесь, свалитесь, с ясных очей, с черных бровей, ото всех печеней, с кровяных макос, уроки, прикосы, денны уговоры, ночны исполохи…
И бабушка обливала меня водой из душа, и я хохотала над этими «прикосами» и «уроками», а потом, уже пойдя в школу и справляясь в ванной без помощи взрослых, пыталась сама себе бормотать:
– Скатитесь, свалитесь с меня уроки!
Но ничего, конечно, не сваливалось и не скатывалось, и только потом бабушка, узнав, сквозь смех объяснила, что «уроки» – это не про учебу, а про болезни и «прикос» – не косоглазие, а сглаз.

Обычно бабушкины соседи так со мной не поступали. То есть при бабушке я их почти совсем не боялась. А к тяжелеющему затылку и наливающейся тупой болью голове («мозговое ломотище», по бабушкиным словам) после каждого общения с бабушкиными «соседями по квартире» я быстро привыкла. Это была какая-то маета, как при начале болезни, немного будто ломает, лихорадит без температуры, точно внутри тебя осиное гнездо. Но потом все проходило быстрее, чем можно было предположить. Хуже бывало, когда начинала носом идти кровь, но, к счастью, тоже недолго. Тот знаменитый знакомый педиатр говорил, что вероятность умереть от носового кровотечения ничтожно мала.