Цитаты из книги Есенин

Каждый день, часов около двух, приходил Есенин ко мне в издательство и, садясь около, клал на стол, заваленный рукописями, желтый тюречок с солеными огурцами. Из тюречка на стол бежали струйки рассола.

В зубах хрустело огуречное зеленое мясо, и сочился соленый сок, расползаясь фиолетовыми пятнами по рукописным страничкам. Есенин поучал:

— Так, с бухты-барахты, не след идти в русскую литературу. Искусную надо вести игру и тончайшую политику.

Литературу всегда уговаривают, чтобы она хоть одним глазом, а поглядывала на жизнь. Вот и мы поглядывали.

Любовью гимназистки влюбилась Россия в Александра Федоровича Керенского. Ах, эта гимназическая любовь! Ах, непостоянное гимназическое сердечко?... Прошли медовые весенние месяцы.

И Есенин стал пространно рассуждать о гибели нашего друга. А и вправду, без толку текла его жизнь. Волновался не своим волнением, радовался не своей радостью.

В весеннюю ростепель собрались в Харьков. Всякий столичанин тогда втайне мечтал о белом украинском хлебе, сале, сахаре, о том, чтобы хоть недельку-другую поработало брюхо, как в осень мельница.

Изадора легла на диван, а Есенин у ее ног. Она окунула руку в его кудри и сказала: - Solotaya gоlоvа! Было неожиданно, что она, знающая не больше десятка русских слов, знала именно эти два.

Основное в Есенине: страх одиночества.

Они целовались долго и смачно, сдабривая поцелуй тёплым матерным словом и кряком, каким только крякают мясники, опуская топор в кровавую бычью тушу.

Как серебряные пятачки, пересыпались смешки по первым рядам и тяжелыми целковыми упали в последних.

Литературу всегда уговаривают, чтобы она хоть одним глазом, а поглядывала на жизнь.

Когда в последнее время говорили: «Есенин пьет», слова звучали как стук костыля.

Сплошное кладбище. Все эти люди, которые снуют быстрее ящериц, не люди — а могильные черви, дома их — гроба, а материк — склеп. Кто здесь жил — тот давно умер, и помним его только мы. Ибо черви помнить не могут.

Мужика в себе он ценил и нёс гордо.

В четвертом часу утра Изадора Дункан и Есенин уехали. «Почем-Соль» подсел ко мне и стал с последним отчаянием набрасывать план спасения Вятки. — Увезу его… — Не поедет… — В Персию… — Разве что в Персию… От Якулова ушли на заре. По пустынной улице шагали с грустными сердцами.

Больше всего в жизни Есенин боялся сифилиса.

Милый Толя, привет тебе и целование.

В темный занавес горячей ладонью уперлось весеннее солнце. Есенин лежал ко мне затылком. Я стал мохрявить его волосы. — Чего роешься? — Эх, Вятка, плохо твое дело. На макушке плешинка в серебряный пятачок. — Что ты?… И стал ловить серебряный пятачок двумя зеркалами, одно наводя на другое. Любили мы в ту крепкую и тугую юность потолковать о неподходящих вещах — выдумывали январский иней в волосах, несуществующие серебряные пятачки, осеннюю прохладу в густой горячей крови.

Ах, сыпь! Ах, жарь! Маяковский бездарь. Рожа краской питана, Обокрал Уитмана. Ох, батюшки, ох-ох-ох, Есть поэт Мариенгоф. Много кушал, много пил, Без подштанников ходил.