Цитаты из книги Есенин

Одну неправдоподобь сменяет другая — более величественная.

Явились к нам в книжную лавку два студента: шапки из собачьего меха, а из-под шуб синие воротники. Гляжу на носы: юридические. Так и есть: в обращении - непринужденность и в словах препротивнейшая легкость.

Платон изгнал Гомера за непристойность из своей идеальной республики.

Прощаясь, ловил взгляд и не мог поймать — попадались стиснутые брови и ресницы, волочащиеся по щекам, как мохры старомодной длинной юбки.

Есенин ловил ухом и прятал в памяти каждое слово, сказанное о его стихах. Худое и лестное. Ради десяти строк, напечатанных о нем в захудалой какой-нибудь газетенке, мог лететь из одного конца Москвы в другой. Пишущих или говорящих о нем плохо как о поэте считал своими смертельными врагами.

Он восхвалял ее библейские глаза, а я - будущее ее искусство долбить зубы бормашиной.

Всей русской литературе один век с хвостиком. Прозой пишем хорошо, когда переводим с французского.

Мне вспомнилось другое 31 декабря. В Политехническом музее «Встреча нового года с имажинистами» Мы с Есениным — молодые, веселые. Дразним вечернюю Тверскую блестящими цилиндрами. Поскрипывают саночки. Морозной пылью серебрятся наши бобровые воротники.

Есенин заводит с извозчиком литературный разговор:

— А скажи, дяденька, кого ты знаешь из поэтов?

— Пушкина.

— Это, дяденька, мертвый. А вот кого из живых знаешь?

— Из живых нема, барин. Мы живых не знаем. Мы только чугунных.

В тёмный занавес своей горячей ладонью упёрлось весеннее солнце

Белыми простынями уже застлана земля, а горы, как подушки, в сверкающих полотняных наволоках.

"Милый Толя, привет тебе и целование. Сейчас сижу в вагоне ровно третий день, смотрю из окна на проклятую Самару и не пойму никак - действительно ли я ощущаю всё это или читаю "Мёртвые души" с "Ревизором".

Мужика в себе он любил и нес гордо. Но при мнительности всегда ему чудилась барская снисходительная улыбочка и какие-то в тоне слов неуловимые ударения.

Литературу всегда уговаривают, чтобы она поглядывала на жизнь. Вот мы и поглядываем.

Силы такой не найти, которая б вытрясла из россиян губительную склонность к искусствам...

— А Горький плакал… я ему «Черного человека» читал… слезами плакал…

И вторично ее рот, маленький и красный, как ранка от пули, приятно изломал русские буквы: — Anguel! Поцеловала еще раз и сказала: — Tshort!

А генерал Краснов обращается к столпившимся офицерам с фразой, достойной бессмертия. Он говорит: — Какая великолепная сцена для моего будущего романа! Россияне! Россияне! Тут безвозвратный закат генеральского солнца. Поражение под Петербургом. Судьбы России. А он, командующий армией (правда, в две роты и девять казачьих сотен, но все же решающей: быть или не быть), толкует о сцене для романа? А? Как вам это понравится?

При нашем бедственном состоянии умов поучиться никогда не мешает.

Я говорил о дружбе, сравнивая ее с тенью собора в реке, и о женщинах, которые у нас были, подобных камню. Потом завязал узел на платке, окунул конец в воду, мокрым затянул еще и, подавая Никритиной, сказал: — Теперь попробуйте… развяжите… Она подняла на меня глаза. — Зачем? — Будто каменным стал узел… вот и дружба наша с Есениным такая же…