Цитаты из книги Выбор воды

Снег всегда новый. Купаясь в этом новом, не думаешь, что оно состарится (...) Цвета снега успокаивают, а с ними и я - молчание. Летом же в этих местах, где гудят миллионы оттенков, не расслабиться от тысячи вариаций только зеленого цвета. Они зовут, требуют движения, жизни (...) Зимой оттенки дают передышку. Не дергают летние мысли о том, что пропускаешь нечто важное. Снег говорит: самое важное - и есть здесь, и есть сейчас, и оно замерзло.
Белый - это замерший зеленый.
Зимой чувствуешь себя внутри, а не снаружи, как в другие времена года

Люблю отели. В них есть что-то безличное; в них всё стёрто. Нейтральное пространство, с которым ничего не связано. Оно чужое, ничьё. Ничего здесь не трогает. Нет того, к чему привык, чего жаль. Не боишься запачкать ковролин, зная, что у горничных в запасе куча средств, которые выведут пятна. Пятна – всегда чьи-то воспоминания. Нет пятен – нет воспоминаний. Если, конечно, горничные добросовестные. Запах моющих средств в отеле успокаивает. Узна‌ю его из множества других. Когда идёшь в толпе по любой улице мира, по отельному запаху легко вычисляешь, кто из прохожих – турист, а кто местный. В отелях всё так, как должно быть. Ванна – чистая. Кровать заправлена. Белые полотенца быстро впитывают воду. Кондиционер спасает от духоты, а батарея – от холода. Сосуд для жидкого мыла наполнен до нужной отметки, а пароль от вайфая не менялся с прошлого визита. Чек-аут в одно и то же время. На ресепшен всегда подскажут, где ты находишься, отметив жирной точкой это место на карте города. Ты знаешь, где находишься. Это единственное место, где можно скрыться от хаоса.

В Голландии особенно сильно ощущается, что здесь дорога перестала быть событием. Из Роттердама в Гаагу едешь на метро, а из Гааги в Делфт — на трамвае. Ещё не успеваешь уложить внутри Гаагу, как за окном уже видны башни церквей Делфта. Уже смотришь, как в Делфте катаются по каналам на коньках, — а мозг всё ещё пытается распознать Гаагу.

То же чувствуешь, когда за полдня поезд успевает пересечь четыре страны. Когда еду по России, из окна поезда края страны не увидеть.

Материк становится островом, если он кончается.

Руки не согреть, в карманах место занято. То, что положили в детстве в карманы, остаётся в них навсегда. Доставай – и показывай. Только сначала выгреби оттуда снег. А дальше – ключи, грязные монеты, серый волк, солёные помидоры, сандалии с прилипшим горячим асфальтом, плацкартные вагоны с запахом чёрного чая, многобудешьзнатьскоросостаришься, чемоданы дынь, растаявшие бабушкины конфеты, тихий час, лагерь на Чёрном море, творожная запеканка, зелёнка, октябрятская звёздочка, звуки свай, ёлочная игрушка в виде кукурузы, валенки, вермишель с молоком. Выворачиваешь, снег сыплется и сыплется.

Есть ещё вариант – любить места больше чем людей, но и к ним пришвартовываешься натуго. К запаху асфальта, забитого дерьмом чаек, на соседней с морем улице, по вечерам смешивающегося с запахами из рыбной едальни; к усталости таксиста, часто берущего твои вызовы; к подлинной темноте в квартире напротив со всегда открытым балконом; к цвету местного трамвая; к Дому музыки, мимо которого ходила к отцу в больницу и на афишу которого тогда подписалась, а через столько лет всё никак не можешь отписаться и ненавидишь её заново, каждый раз, когда она сваливается в твою почту; к клокоту посуды из обеденных окон, пахнущих огурцом, луком и зеленью; к разъевшемуся рыжему коту у двери пекарни; к часам работы супермаркетов и чётно-нечётному расписанию автобусов; к своему ощущению от прикосновения к ветке единственно взявшейся посреди проспекта сосны; к походке официанта кафе, где каждое утро пьёшь две чашки эспрессо и где сахар он тебе уже не предлагает; к неизвестному красному цветку на чьём-то чужом пыльном окне; к интонации колоколов собора на центральной площади; к разговорам с соседкой, по субботам везущей тележку с рынка, о жизни её сына в столице, где всё так дорого, добавляет она, что жить остаётся вполсилы; ко вкусу водопроводной воды; к бесконечным плевкам подростков – мелким и размашистым, длинным и резким, похожим на пену или прозрачным; к цвету домов, оттенки которых подбирать три дня; к ветру, зверствующему только на нескольких улицах; к приторному парфюму седой сотрудницы городской библиотеки; к сбитому грохоту из гаража, где дают уроки игры на барабанах; к высоте ступеней лестницы, ведущей в съёмные апарты; к пятнистому свету в аллеях городского ботанического сада или к вечному старику в окне многоэтажки, мимо которой вечерами ходишь в бар, и его желанию сесть за барную стойку рядом и помолчать.

Когда настаёт время уезжать, всё это набрасывается на тебя, разом хватает за ноги, за горло, – и если от человеческого взгляда и объятий ещё можно увернуться, то с этой лавиной не справиться. Вернёшься сюда снова, чтобы опять утешиться тем самым запахом засохшего на солнце птичьего дерьма и той самой темнотой, знакомо валящей из того же распахнутого окна. И только к одному не можешь привыкнуть – к своему новому лицу, которое вдруг мельком не узнаёшь в зеркале отельного фойе или туалета кабака на узкой улице, куда из центра никто не сворачивает.

летом снег тоже повсюду, только он прозрачный. Когда, наплававшись в Волге, в густую жару возвращаешься через лес, а ступни вдруг попадают в ледяную тень низкой травы, – снег хватает за ноги. Человек прибавляет шаг. Вернувшись домой, он забывает об этом, – но ночью не может уснуть, отогревая под одеялом одну ледяную ногу об другую. Тогда он ищет шерстяные носки, стараясь не разбудить остальных, а с утра не может сказать, зачем в такую жару надел овечью шерсть. И кто-то трогает его лоб. Температуры нет. Кто-то снимает с него мокрые носки, повторяя: что же это у тебя ноги такие ледяные? У деда твоего такие были. Евонное, что ли? Носки никудышные уже, надо новые связать. Ледяные ноги передаются по наследству, вот в чём причина, думает он, и вскакивает с кровати. Наследственность у меня такая, ничего страшного. Но когда идёт с Волги, выбирает другую дорогу – песочную, без травы. Поджаренный солнцем, песок обжигает ступни, заставляя бежать.

Теплота дня успокаивает, и ночью быстро засыпаешь. Но часа через три просыпаешься оттого, что ступни снова поледенели.

За окном безвременья не замечали, щурились от солнца и пылели. В моём городе всегда было много пыли, и заметнее она становилась как раз в те дневные часы. Один такой пыльный час был равен второму, а затем – третьему.

В безвременье некуда себя деть. Если во втором часу дня я ещё могла что-то делать, то в третьем и четвёртом – уже нет. В этом не было ничего пугающего, только неизбежность. Я знала, что безвременье длится с того самого окна, за которым я спасалась, вернувшись из школы с ключом на шее.