Выбор воды

В детстве я думала, что в каждом городе есть Волга, и все дети растут у Волги. Любая река — это Волга.

Все отцы уходят на Волгу, чтобы добыть гостинцы для детей. Они сидят у реки, она даёт их детям добычу. И то, что было внутри неё, не кончалось. И она сама не кончалась. Волга текла через все города, и к ней припадали все отцы всех детей.

Отцы сидели вдоль реки и смотрели на воду. Их отцы, деды и прадеды так же сидели у той же реки, которая текла через те же города.

Волга думала о них — и решала, что кому нужно, чего кому не хватает. Отцы подставляли руки. В них река клала мокрые яблоки, рыбу, шоколад, жвачки и конфеты. Волга — не жадная, она отдавала всё. Поэтому люди и живут к реке, а не от.

Отцы возвращались с реки молча, чтобы не разбудить рыб за спиной в мешке. Чтобы не разбудить детей. Когда отцы приносили рыбу домой, матери уже знали, что делать. Как знали их матери, и матери их матерей.

Любить места больше, чем людей, или вместо людей — вариант, поначалу кажущийся спасительным, но со временем проявляющийся такой же тугой швартовкой — к запаху асфальта, забитого дерьмом чаек, на соседней с морем улице; к усталости таксиста, часто берущего твои вызовы; к подлинной темноте в квартире напротив со всегда открытым балконом; к Дому музыки, мимо которого ходила к отцу в больницу и на афишу которого тогда подписалась, а через столько лет все никак не можешь отписаться и ненавидишь ее заново, каждый раз, когда она сваливается во входящие, к пятнистому свету в аллеях ботанического сада или к вечному старику в окне.

Море — мясистое продолжение берега. По берегу ходят только парами, но и они редки. Одни уставились под ноги, вторые швыряют ракушки, третьи следят за собаками. Мало кто поворачивает голову в сторону моря. Зато море на них смотрит. Поднимаясь, волна щёлкает затвором, делая снимок за снимком. В её архиве — миллиарды кадров, запомнивших чужие движения, взгляды и руки в карманах.

Море — это жидкая память, шевелящаяся от тяжести и ветра. Беспрерывно движущаяся память, смешавшая кадры за сотни лет в одну бесконечную мокрую фотопленку. Когда кто-нибудь догадается ее проявить, увидит всё то, что сбывается только на чужих снимках.

Блерб поэта Дмитрий Воденникова на обложке:

«Эта книга — антология воды. Там так много озёр, рек, морей.
Эта книга о том, что тебя будит раньше рассвета. Звук? Текст? Судьба?
Эта книга о том, что за тобой всегда кто‑то идёт. „Если бы я с детства складывала все обглоданные кости в мешок, не смогла бы унести его на плечах — целое стадо рыб, зверей и птиц“. Твоё личное стадо — грехов ли, любви ли, маленьких дней жизни, — идёт за тобой.
Эта книга о том, как свет стряхивает звук. О том, что белое — это замёрзший зелёный.
О том, что жизнь неизбежна».

"Если пожил в Словении хотя бы несколько недель, она тебя держит. Можно уехать, но будешь о ней думать.
Не знаю, в чём дело, но я часто вспоминал Любляну, и успокоился только тогда, когда сюда переехал. Мне здесь нравится. Город как большая пешеходная зона. Ничего не происходит. Нет времени, нет ожиданий. Может, в моей жизни настал такой период, когда мне нужна Словения. Знаешь, в юности нужен был Нью-Йорк, но я так туда и не попал. Студентом был — хотел жить в Берлине, даже почти переехал, но не сложилось. А теперь НьюЙорк мне не интересен, Берлин стал другим. Рано или поздно в жизни каждого наступает Словения. Любляна похожа на чужую семью, в которой всё хорошо, когда ты приходишь в гости. Хочется возвращаться туда снова".

– Есть люди, которые словно на поверхности, а есть те, которые в глубине. Те, что на поверхности, – они скользят, как водомерки. Легко скользят. Туда-сюда, их ничего не держит. Они на воде. А есть – как рыбы, они – под водой. И вода не даёт им так легко скользить. Рыба, которая в глубине, смотрит наверх – погода ясная, ветра нет, – и она видит водомерку. Водомерка так красиво скользит… Рыбе интересно, потому что она так не может. Не может вылезти из воды и скользить по ней. И водомерка – тоже однажды видит рыбу, ей тоже любопытно, что́ там – в глубине, как это – быть в глубине. Они с разных сторон воды смотрят друг на друга, им интересно, но вместе они быть не могут. Их разделяет эта ватерлиния – линия, по которую они могут погружаться друг в друга. Один – погружаться в глубину, другой – подниматься на поверхность.

– Поэтому я за середину, а не крайности.

– Это разная природа. Какое-то время рыбы и водомерки могут быть вместе на нейтральной полосе, но недолго. Потому что рыба может жить только под водой, а водомерки – скользить по поверхности. Им не нужна глубина. У них нет такой потребности. Эта вода между ними – как стекло. Они смотрят друг на друга через это стекло, но ничего поделать не могут. Если только… Если только один из них не разобьёт это стекло. Эту воду. Вдребезги.

– Зачем рыбе нужны эти водомерки?

– Только они могут дать ей то, чего на глубине нет.

– Дать что?

– Лёгкость. Жить легко, чтобы не тянуло на дно. Чтобы быть невесомым, не привязанным к воде.

«Чтобы понять словенца, не надо учить язык — нужно учиться хайкингу», — сказал мне в автобусе по дороге
сюда житель Любляны. По-словенски «спина» звучит как «hrbet», а «холм» как «hrib». Холм — часть тела словенца. Из этого хребта он состоит, им и держится. Местные размахивают палками для ходьбы, как оружием; ни одна вершина не устоит. В горах найдётся препятствие для каждого: выбираешь преграду по себе — и преодолеваешь. Выбираешь препятствие сложнее, преодолеваешь и его, даже не издав победного крика, а просто выпив банку радлера на вершине и спустившись, молча, никому не говоря о завоевании новой земли. Тихие рыцари с салюки на поводке. Зачем словенцам фуникулёры? Видимо, для туристов, которые привыкли ходить по равнинам