Цитаты из книги Chocolat

Так или иначе, городок утолил свою нужду; я улавливаю его довольство, его сытость, и мне тут места нет. Повсюду в домах Ланскне парочки занимаются любовью, дети играют, собаки лают, орут телевизоры… Без нас.

Медицинский язык – очередной побег от реальности, невнятный и гипотетический, как образы на гадальных картах. Даже не верится, что эти бездушные термины можно применять к живой плоти.

В конце концов, в таком маленьком городке, как Ланскне, неодобрение городского совета, как и молчаливое порицание церкви, – далеко не пустяки. Покупать, шиковать, объедаться под пристальным осуждающим взором… Тут мужества требуется побольше, бунтарский дух нужен помощнее, чем приписывает нашему народу Роше.

Черный Человек – выдумка, твердо говорю я себе. Воплощение страхов в образе карнавальной куклы. Страшная сказка на ночь. Тень в незнакомой комнате.

Но в Нью-Йорке мы знали много китайцев. Для них смерть – прославление жизни покойного.

Человек этот – сердцевина механизма, вращающего ход жизни.

Дорогу мне перебежал черный кот. Я остановилась и затанцевала вокруг него против часовой стрелки, напевая...

Так оно обычно и бывает с новыми лавками в маленьких городках: действует строгий этикет, и местные сдержанны, якобы равнодушны, хотя в душе сгорают от любопытства.

Согласно местному этикету, ему дозволено заговаривать с незнакомцами. Я вижу, что за внешним безразличием торговца кроется жадное любопытство. В Ланскне, соседствующем с Аженом и Монтобаном, туристы – большая редкость, и посему любая новая информация здесь – как живые деньги.

I don't think there is such a thing as a good or bad Christian. . . . Only good or bad people.

— Самое смешное, что я пытаюсь вспомнить, каково это было — его любить, а вспомнить нечего. Одна пустота. Полнейшая. Вспоминается что угодно — как он впервые меня ударил или то... казалось бы, должно же хоть что-то остаться в памяти, даже о Поле-Мари. Хоть какое-то оправдание. Столько лет потеряно.

Я начинаю узнавать лица, имена; наматывается клубок первых историй, они сплетаются в пуповину, что однажды свяжет нас.

Во мне говорит отчаяние. Оно подтачивает душу, разъедает клеточка за клеточкой, как летучая пыль и песок разрушают храм, годами оседая на его камнях. Оно подрывает во мне решимость, отравляет радость, убивает веру.

Обитатели Ланскне в совершенстве владеют искусством наблюдения украдкой. Их взгляды словно дышат мне в затылок — вовсе не враждебные, как ни странно, и тем не менее холодные. Мы для них — диковинка, карнавальная экзотика, заморские гости.

Мы прибыли сюда с карнавалом. Нас пригнал ветер, не по-февральски теплый ветер, что полнится горячими сальными ароматами шкворчащих лепешек, сосисок, и посыпанных сладкой пудрой вафель — их пекут на раскаленной плите прямо у обочины. В воздухе дурацким противоядием от зимы вихрится конфетти, скользит по рукавам, манжетам и в конце концов оседает в канавах.

Младшие старались спрятать в портфель учебники , те кто постарше старались спрятать в ладони сигарету