Чапаев

У Шмарина была нехорошая черта: умалять заслуги других, умалять даже и там, где ему нет от этого ровно никакой выгоды.

Поплетёт и поедет — развешивай уши, до утра проговорит, коли с вечера сядет.

Любил человек приписывать себе чужие заслуги! Да и кого Федор ни наблюдал из них — не Шмарина одного: украсть чужое геройское дело, присвоить его и выдать за своё считалась у них делом наилегчайшим и совершенно естественным.

Шмарин беда как любил рассказывать небылицы о собственных подвигах! И рассказывал их едва ли не при каждом свидании. Правда, вариации обычно менялись, — там где-нибудь пропустит или накинет лишнее ранение, контузию, атаку, — но в общем у него было шесть-семь крепко заученных подвигов, и рассказывать их было для Шмарина высоким наслаждением.

Рассказывая, он буквально захлёбывался от упоения буйно развёртывавшимися событиями, любовался оборотами дела, восторгался только что придуманными неожиданностями.

И на што тебе баба эта далась? Сидел бы на тачанке, и беды бы никакой не было…

Потому што — какая же мы Красная Армия, коли на баб кидаемся?

В один ему голос утверждали, что в каком бы то ни было виде заколоть, зарубить ли, приказ ли отдать о расстреле или расстрелять самому — с любыми нервами, с любым сердцем по первому разу робко чувствует себя человек, смущённо и покаянно, зато потом, особенно на войне, где всё время пахнет кровью, чувствительность в этом направлении притупляется, и уничтожение врага в какой бы то ни было форме имеет характер почти механический.

Всегда по первому-то разу не тово…

Кровавые следы войны — растерзанные трупы, искалеченные тела, сожжённые селения, жители, выброшенные и умирающие с голоду, — эти кровавые следы, по которым и к которым вновь и вновь идёт армия, не дадут они долго мучиться только одною из тысячи мрачных картин войны! Они заслонят её другими.