Живая вода. Советский рассказ двадцатых годов

Леля подошла. В руке она держала кулек с абрикосами. Другую руку она протянула ему. Мир стремительно изменился.

• Отчего ты морщишься? - спросила она.
• Я, кажется, в очках.

А когда однажды во время нашего обеда собачья публика пробудилась и тоже захотела обедать и Нерль, почувствовав голод, бросила скулящих сестер и братьев, подбежала к Олимпу и стала теребить богов за штаны и за юбку, то нам не оставалось никакого сомнения, что маленькая изящная собачка с белой пролысинкой была именно наша задуманная Нерль.

Однажды, когда утомившийся любовник спал, ей послышался скрип в соседней комнате. Скрип повторился. Без сомнения, это рассыхался пол. Но она мгновенно растолкала заснувшего, вытолкала его и бросила ему в дверь одежду.
Опомнившись, она смеялась над собой. Но и это случалось во многих полковничьих домах.

Страх становился легче, он получал фамилию.

— Твой отец — коммуняка! Вот как только помрешь ты и душа твоя прилетит на небо, а бог и скажет: «За то, что твой отец был коммунистом, — отправляйся в ад!..» И начнут тебя там черти на сковородках поджаривать!..

Семенов понял, что наблюдательность требует неторопливости.

В ту минуту я почти верил в мужицкую легенду о медведе, который на глазах очевидца вышел на опушку и, поклонясь деревне, близ которой прожил жизнь, ушёл в глубь леса, чтоб не возвращаться никогда.

Он уже не прикреплялся ни к чему, а существовал в постоянном движении. Он всё ходил, а мир всё писал. И никто не интересовался им самим, но его грехами.

Ничто более не удерживало его в этой могиле обманутых чаяний.

– Сучка ты, бедная моя... – шепнул он, люто страдая от недостатка иных, нужных слов.

Холодно? Пока жив – всё холодно, как помрешь, так и согреешься...

Был то беспутный мечтатель о таком переустройстве мужицкого хозяйства, чтоб росли в одном сообщем саду золотые яблоки; за диковатину эту и был он наказан должностью в волостном исполкоме.

Болезнь и пробуждение к жизни открыли ему странные сокровища, стоявшие дотоле вне скудного его муравьиного обихода. Почти ведовскими глазами он осмотрелся вокруг себя и всему – летящей мошке и растущему дереву – отдал дань своего немужицкого восхищения; мужик, однако, одолел в нём человека.

То, что было ему временной утехой, была её молдаванская любовь. Её покинул Чадаев без сожаленья, а слёзы помешали видеть женщине, что, увозя с собой на север её короткое счастье, он увозил и швейную её машинку, приглянувшуюся в любовный час...

Снабженный всем на одоление жизни, одного лишь дара смеха лишен был Чадаев, но и эта горькая несправедливость судьбы приносила ему барыш: его боялись.

Рассыпчатыми жавороночьими трелями опутан был апрельский полдень. Слепительно рябились лужи, неуловимое журчанье наполняло мир.