Живая вода. Советский рассказ двадцатых годов

— Ты знаешь, что ты исковеркал, растоптал мою жизнь?
— Ну что же, Сашура, если растоптал, значит — лучшего она и не стоила… Ты только представь: ты — жучок, и подожми лапки.

Весь ваш анархизм — от несварения кишек.

Саша, милый, живу я в таком восторге… Так упоительно себя ненавижу…

В нём была изорвана, как гнилая нить, линия жизни.

Пусть умрёт в палате, когда я окончу операцию...

Да что и говорить — кому не довелось испробовать огурчики засола Ирины Тимофеевны, тот еще не ведает, что такое настоящая радость жизни, трепетное предвкушение обеда, тот никогда не узнает, что такое здоровое пищеварение,— а ведь счастье наше в большую половину зависит от него.

Человеку, в сущности, очень немного нужно.

Он привык внимать словам приказов как особым словам, непохожим на человеческую речь. Они имели не смысл, не значение, а собственную жизнь и власть.

Вы, Мария Никифоровна, могли бы заведовать целым народом, а не школой.

Жизнь, в сущности, проста и груба; не нужно осложнять ее поисками какого-то особенного смысла в ней, нужно только научиться смягчать ее грубость. Больше этого - не достигнешь ничего

Я считал клоунов цирка, юмористов открытых сцен и комиков театра бездарными людьми, уверенно чувствуя, что сам я мог бы смешить лучше их

- Это - пустые люди! - говорил я о "жадненьких животиках".

- Как всякий, если его хорошенько встряхнуть, - отвечала она. - Гейне сказал: "Все мы ходим голыми под нашим платьем".

она улыбается той самой улыбкой, которая совершенно необходима сердцу человека двадцати лет от роду, сердцу, обиженному грубостью жизни.