До сих пор Мар каждое утро просыпался с мыслью, что этот день может стать последним, если до их глухой деревни доберутся змееловы. А тут вдруг оказалось, что завтра, послезавтра, через месяц и даже, может, через год все будет одинаково. Пугающее своей новизной ощущение.

Глупо истязать себя, когда ты – единственное, что у тебя осталось

Змеелову в звании ястреба, боевому магу немного стыдно в этом признаваться, но такие мелкие бытовые заклинания всегда меня особенно очаровывали. В них куда больше волшебства, чем в стелющемся по земле ревущем пламени или других, даже самых грозных, боевых чарах. Святотатство, но, кажется мне, Создатель на заре времен наводил порядок в юном мире именно такими вот бытовыми чарами, потому что жизнь в любом новом доме начинается с уборки строительного мусора.

- Хороший у тебя сын, Аспис, - одобрительно сказал на это капитан. - За какие только заслуги достался?
- Сам теряюсь в догадках, - с иронией отозвался целитель.

Говорят, зима – время обновления мира. Целительный сон, в который боги погружают Твердь и ее обитателей. Раньше я об этом не задумывалась: там, в прошлой жизни, не было повода сравнивать разные сезоны года и искать в их различиях некий сакральный смысл. Но именно сейчас, в этом году, мир удивительно точно отвечал старой присказке. Мир, наша школа, вся моя жизнь…

Моя жизнь в этом смысле — наглядный пример прописной истины, что изначальная предрасположенность только задает самый легкий путь, а идти по нему или нет — личное дело каждого.

А потом — рутина. Прекрасная, нужная, благословенная богами рутина. Как хорошо, что она существует в нашей жизни!

Кель ощущал удивительную легкость.
Он не один. Есть настоящая семья, которой он нужен. Он больше не наблюдает за чужой жизнью через прозрачную завесу защитных чар, которую нельзя преодолеть. Он — живет, он — настоящий! Это немного страшно, очень волнующе, в груди от этого появляется странное колюче-приятное ощущение, а еще почему-то хочется улыбаться.

Может, не так уж и на все он был готов ради нее? И на самом деле в глубине души был убежден, что эти отношения обречены? И оказалось проще оправдать свои страхи, свою неготовность к риску и ответственности ее предательством?

— А знаешь, что самое паскудное? — задумчиво проговорил белый змей, глядя куда-то сквозь стену, а может, и вовсе сквозь время. Вопрос явно не требовал ответа. — Я до сих пор к ней не остыл. Столько лет прошло… с ума сойти. Смотрю на нее — вижу ту камеру, и ненависть, и каждое слово помню. Наверное, меня потому так и корежит при каждой встрече, что одновременно хочется свернуть ей шею и поцеловать.