Последний кайдан

— Хорошо, что у меня освободилось вечернее окно, — произнес мужской голос.
А я задумалась. У него что, есть окно для утра и для вечера? В них что, что-то разное увидеть можно? Утром — рисовые поля, а вечером — дельфинов в океане?

— Город, люди, поезда, здания… Что я должна увидеть? — скрестила Мико руки на груди.
— Если хочешь поймать ёкаев, ты должна увидеть Лето красоты.

Она не брала меня за руку, когда мы переходили через дорогу, и до пяти лет я успела потеряться двадцать раз. Может, и больше, но я умела считать только до двадцати в то время. Больше всего на свете я боялась встретить Му-онну, которая могла сожрать меня целиком. Под ногами у меня мелькали бесконечные белые полосы пешеходного перехода, над головой высились силуэты незнакомцев. И любой из них мог сорвать с головы капюшон, накинуть его на меня и забрать в мир мёртвых.

Бакэнэко отправился на поиски Касуми, а я, наевшись, набегавшись и устав всматриваться в рисунок, закрыл глаза и провалился в сон, длившийся секунду. Стоило закрыть глаза как я увидел девушку с синими волосами. Тетива её лука была натянута, а кончик стрелы горел синим пламенем. Она прокричала:
— Меня зовут Нацуми!
И отпустила стрелу. И она ударила мне между глаз.

— Твое задание — найти девушку.
— Может, лучше я найду вам прелестную волчицу, а себе ко-о-ошечку? Зачем нам какие-то мур-р-р-ртные смер-р-р-ртные девушки?
— Ты не понял? Я не жрать их собрался.
— Но и я не про у-у-ужин, господин. Лето — время кошачьих сва-а-адеб! И волчьих.
— Найдешь себе жену, когда приведёшь мне девушку. Не для свадьбы и не для ужина.
— А для чего ещё они приго-о-одны?

Три ласки были прижаты друг к другу спинами, вместо лап у них были заточенные серпы. У одной из них в качестве трофея красовались отрубленные человеческие ноги с реалистичными подтеками крови в местах ампутации. Сато считал кама-итати благородным ёкаем. Во-первых, их всегда трое, как и друзей Сато, а во-вторых, одна из ласк всегда зашивает раны тому, у кого отбираются ноги, не давая путнику, попавшему в пыльную бурю, окончательно умереть.

Куроки молчал и так же, как Ито, находился в подобии транса, рассматривая свечу напротив себя.
— Что будет, когда мы задуем все сто свечей и прочитаем все сто кайданов?

— Твои глаза горели, как угли! Красным! Я видела!
Незнакомец ткнул в красные бумажные фонарики над нашими головами.
— У тебя блики из-за них, — ответил он под частые радостные кивки Хатиро.
— Да! Да! Нацуми всю дорогу смотрела на фонарики! Вы правы, господин!

На Обон не просто так зажигают бумажные фонарики с крошечными свечками внутри и отправляют их в небо или в океан. Каждый огонёк указывает духам тропу в иной мир. Но дверь не может открыться только в одну сторону. Этим пользуются ёкаи. Они сбегают в мир людей и не собираются возвращаться обратно, устраивают хаос или охоту.

— Это не то признание, о котором ты подумала!
— Не то?..
— Не то! Не то! Совсем другое! Похуже, чем любовь!

если ты не видишь летом красоту и не замещаешь красивое лето

Раньше понятие «семейное гнездо» носило для меня чисто абстрактный характер. До тех пор, пока я не оказался внутри сплетённого из веток лукошка. Ещё оставался крохотный шанс, что всё случившееся — мой кошмар, но здоровенная чёрная птица обернулась и окинула меня взглядом из-под морщинистых глаз деда. Я был готов отключиться снова, но птица начала говорить, а это показалось мне интереснее, чем впадение в забытье.

Дедушка ткнул в старую гравюру, висящую над ступеньками лестницы.
— Вот они — четыре самурая. И один из них — твой предок. В тебе его кровь, а значит и его клятва.

Родители всегда кричали друг на друга. Казалось, если я не услышу с утра их ор, то наткнусь на два бездыханных тела. Раз орут, значит живы. Понятно, почему они решили поселиться в частном доме. Никакие соседи не потерпели бы такого неуважительного поведения. Но у матери и отца не осталось слов друг для друга, только интонации. Повышенные интонации всех вариаций фальцета. Я перестал вслушиваться в их ругань лет в пять.