Светлина и сянка

«- А вас не смущает, Пабст, что мир рушится, а мы снимаем такое кино? Такое...высокохудожественное? - Вы так говорите, будто это что-то плохое. - Скорее, странное. - Времена странны. Искусство всегда не к месту. Всегда невостребовано в момент возникновения. А потом оказывается, что оно и было единственно важным»

Георг Вильгельм Пабст – австрийский кинорежиссёр, раскрывший драматический потенциал Греты Гарбо и Луизы Брукс, создатель первой экранизации «Трёхгрошовой оперы», а теперь ещё и герой нового романа Даниэля Кельмана «Светотень». Согласно сюжету романа в 1939 году Пабст вместе с женой и сыном сел на пароход из США, куда он перебрался после прихода к власти нацистов, во Францию, где должен был приступить к работе над новым фильмом, а к концу дороги узнал, что «кина не будет»: продюсеры отказались от финансирования проекта. Перед обратной дорогой в Голливуд режиссёр решил проведать престарелую мать, страдающую от деменции, а увидев, что ухаживающий за ней и её особняком хаусмайстер только и делает, что зигует, попытался незаметно слинять вместе со старушкой. Но тут Германия вторглась в Польшу, и границы закрылись. Оставшись в Третьем рейхе, Пабст воротил нос от эсэсовцев, снимал высокохудожественные аполитичные фильмы, считая, что он ни разу не пропагандист, вот только у Даниэля Кельмана оказалось совсем другое мнение на этот счёт.

Если ответ на вопрос «можно без политики?» всегда был довольно однозначным, то споры о том, можно ли оставаться хорошим человеком, если, так уж вышло, ты физически находишься на стороне зла, ведутся до сих пор. Творцы, как и любые другие люди, могут находиться в заложниках режима, и, конечно, хотят продолжать творить. Если ради этого нужно пойти на небольшие сделки с совестью – что ж, такова цена: малая кровь в обмен на продолжение разговора со своей аудиторией, а то и создание великого. Как будто бы не так уж и ужасно. В конце концов: разве не лучше, если деньги от государства получит кто-то вменяемый, ведь в противном случае они уйдут в карманы чиновников или на создание очередной пропагандистской муры для отчётности?

Выбрав своим героем именно максимально нейтрального Пабста, а не воспевавшую национал-социализм Лени Рифеншталь или бежавшего из Германии на следующий день после получения от Геббельса предложения возглавить киноиндустрию Фрица Ланга, Даниэль Кельман пытается показать ту позицию, в которой жило и живёт большинство. Пабст, снимавший в своих фильмах в качестве массовки узников концентрационных лагерей, когда всех актёров без имени угнали на фронт, в его романе не герой, но и не чудовище. Он уговаривает себя, что искусство вне политики, успокаивается тем, что снимает фильмы без свастик и гимнов, но всё время ловит себя на мысли, что и это, вообще-то, тоже позиция, и позиция весьма скользкая.

«Светотень» не претендует на звание биографии Пабста и совсем не хочет выполнять функции суда истории. Это остроумное художественное размышление о том, как устроен компромисс, где заканчивается оправдание и начинается соучастие. Кельман, ни разу не примерив белое пальто, написал увлекательную и язвительно точную прозу, в которой поделился с читателями своим мнением относительно того, что остаётся от искусства в момент разрушения мира, и может ли «высокохудожественное кино» спасти если не всех зрителей, то хотя бы того, кто его снимает.

Для немецкого кинематографа австрийский режиссёр Георг Вильгельм Пабст фигура яркая и значимая. В эпоху экспрессионизма, визуального гротеска, Г. В. Пабст стал новатором психологического кино. В своих фильмах ему было важно передать душевное состояние персонажей, внутренний психологизм и социальные проблемы без прикрас.
Роман "Светотень" Даниэля Кельмана не биография, всего лишь художественная интерпретация событий. Попытка ответить на вечные вопросы: "Свободен ли художник в своём творчестве в условиях несвободы? Оставаться в творческом безмолвии или пойти на компромисс со злом? "
Изменение политической ситуации в Германии в 30-х годах вынуждает Г. В. Пабста с женой переехать в Америку. В Голливуде, где снимают развлекательное, коммерческое кино, Пабсту трудно встроиться в систему. Возвращение в Австрию по семейным обстоятельствам поставит его перед моральным выбором, возможно, самым трудным в жизни.
Сотрудничество с Третьим Рейхом оставит на нём отметину. Принятие правил игры как-будто превращает жизнь в иллюзию, где грань между реальностью и кино будет исчезать. Реализация творческих идей становится очень важным. В книге много сцен, где вот это внешнее согласие героя борется с внутренним протестом. Например, возвращение в родовой дом, визит к министру, работа с Лени Рифеншталь.
Найти для себя оправдание и создавать наследие, пытаться вложить смыслы через светотени. А может и нет никакого  подтекста, снова иллюзия?
Даниэль Кельман смешал литературный и кинематографический язык в романе, получилось красиво, невероятно интересно и реалистично.

Порой отмечаю для себя, что побаиваюсь строгой исторической прозы, потому что в ней слишком легко завязнуть в десятках личностей, контексте и деталях, не очевидных без глубокой пред-подготовки. Прекрасным решением становятся такие работы как «Светотень» Даниэля Кельмана, адекватно соединяющие в себе и мрачный трагизм суровой эпохи, и игривый развлекательный тон повествования, делающий описываемые события ещё более карикатурными и нелепыми, будто разыгранными в мизансцене.

Писатель воссоздаёт для нас большой отрезок биографии известного немецко-австрийского режиссёра Георга Вильгельма Пабста, которого обстоятельства заставили в 30-е годы прошлого века не только отказаться от американской мечты о Голливуде и павильонах Metro-Goldwyn-Mayer, а затем оказаться на грани провала в Париже, но и вовсе стать случайным заложником Рейха, а позже одной из его важнейших марионеток. Не вдаваясь в детали сюжета (поверьте, он вас действительно увлечёт), отмечу, что роман, конечно, в первую очередь рассуждает о библейских смыслах грехопадения, заражении злом, немом ему потворстве, критическом мышлении, неотвратимости ответственности за любое деяние, к которому мы причастны.

При этом Кельман не берёт на себя морализаторство, будто выносит его за скобки своего текста, оставляя на суд читателя суждения о вине и невиновности так называемых заложников режима. Сам Пабст, бесконечно убеждающий себя, что сумел отказаться от прямых пропагандистских лозунгов, символики и прочей атрибутики в работах периода “заточения”, конечно, оказывается терапевтом собственной души, бесконечно выписывающим себе индульгенции. Красной нитью текста становится к тому же вопрос о цене искусства, созданного под гнётом предательства и моральной измены, сплошь замазанного то массовкой из числа заключённых концлагерей, то кровавыми дойчмарками, на которые оно снято.

Этот мощный антивоенный и антинацистский роман к тому же изобилует картинной образностью, гротеском и прямыми метафорами, низводя исторических личностей до банальных живых людей, представляя в одинаково невыгодном свете и голливудских див, преследующих собственные интересы, и без конца зигующий малообразованный австрийский плебс, и даже знакомого всем министра госпропаганды, чьи указания выполняются за минуту и 14 секунд. Прожить этот затянувшийся плен глазами великого мастера монтажа, совершившего сделку с дьяволом и навсегда оставшегося в истории в амплуа униженного и растоптанного художника с высокими и не сбывшимися чаяниями — в равной мере и больно, и заманчиво.