Дорога к несвободе: Россия, Европа, Америка

Если мы участвуем в выборах и уверены, что полноценные выборы будут и в дальнейшем, то мы знаем, что в следующий раз сможем исправить свои ошибки. Таким образом, демократия превращает в политическую предсказуемость свойство людей ошибаться и помогает нам ощущать время как устремление вперед, в будущее, на которое мы отчасти можем повлиять. А если мы приходим к убеждению, что выборы – это просто ритуальная поддержка, демократия теряет свой смысл.

Демократия гибнет тогда, когда люди перестают видеть ценность в голосовании. Вопрос не в том, проводятся ли выборы, а в том, свободны ли они, честны ли. Если да, то демократия порождает ощущение времени, ожидание грядущего, примиряющее с настоящим. Смысл каждых демократических выборов – в надежде на следующие выборы.

Factuality was replaced by a knowing cynicism that asked nothing of the viewer but the occasional nod before sleep.

In Ilyin’s sensibility, adapted by Putin, time was not a river flowing forward, but a cold round pool where ripples flowed ever inward towards a mysterious Russian perfection. Nothing new ever happened, and nothing new ever could happen; the West assaulted Russian innocence over and over again. History in the sense of the study of the past must be rejected, because it would raise questions.

Хотя Ильин вел хронику сталинского террора, его отношение к закону и праву по сути сходно с отношением тех, кого он считал преступниками. Андрей Вышинский, гособвинитель на сталинских показательных процессах, считал, что “революционная законность требует гибкого и, так сказать, свободного”, “творческого” отношения к закону. Будущим контрреволюционерам, по Ильину, следовало бы действовать именно так.

Страх перед будущим – малоприятное ощущение, которое в форме внешней политики можно передать другим. Настоящий враг тоталитаризма – сам тоталитаризм, и эту тайну он оберегает, нападая на других.

Western journalists are also taught to report various interpretations of the facts. The adage that there are two sides to a story makes sense when those who represent each side accept the factuality of the world and interpret the same set of facts. Putin’s strategy of implausible deniability exploited this convention while destroying its basis. He positioned himself as a side of the story while mocking factuality.

Russian foreign policy in 2014 bore more than a passing resemblance to certain of the more notorious moments of the 1930s. The replacement of laws, borders, and states with innocence, righteousness, and great spaces was fascist geopolitics.