Цитаты из книги Бес лести предан

Одна единственная стена отделяет его от разгадки… Все равно что голодать на пороге пиршественного зала, пуская слюнки на заставленные яствами столы.

– Бабы шепчутся, – пробормотал как-то Иван, наклонившись к самому его уху, – мол, что-то страшное в мире грядет. Он фыркнул. Конечно, шепчутся – что им еще делать целыми днями? Знает он цену таким слухам – одна знахарка нашептала другой знахарке, и так очередная нелепая фантазия разлеталась по всем близлежащим деревням.

Все проходит, со всем можно жить.

Чем угождать каждому встречному, надо просто найти тех, кто тебя оценит по достоинству, каков ты есть

Его сердце билось совсем в другом ритме — все быстрее и быстрее. Другой же пульс, медленный и зловещий, шел извне. Будто огромное черное сердце костяного города, затерянное под землей, сжималось и разжималось: ниже, ниже... Иссекающие город реки змеились черными венами, по которым бежала стылая болотная жижа. Надломанно гнулись суставы мостов, вспучивались сухожилия дорог, в крохотных каретах носились муравьи.

Если бы все те, кто избран представлять и защищать народ, распоряжались своим даром разумно и по велению долга, наш мир был бы совсем другим.

Алексей только под конец фразы понял, как чудовищно грубо она сложилась.

По-моему, великий князь выглядит очень мужественно, когда бросается на бесов с кулаками.

– Мой отец у вас милостыню просил, и я готов просить. Но не заставляйте просить вашего императора.

На месте остались только великие княгини, явно не знавшие, куда себя девать, и Алексей, мучимый той же проблемой.

Просто сжимая в руке этот гладкий тикающий кусок металла, Алексей наполнялся таким трепетом, будто письмо от возлюбленной в руке держал. Только ему, конечно, никакие возлюбленные даром не нужны – у него есть служба.

Крупное резкое лицо всегда было немного наклонено, будто он любую проблему готов был таранить лбом.

– Я сплю замечательно, – это была такая вопиющая неправда, что и ложью-то назвать стыдно.

в его речи остались одни шипящие

Алексей не стал объяснять, что приказы цесаревича – и есть его желания. Захочет – сам поймет.

Или: так действовало на него странное слово «друг», не объяснявшее ничего, но весившее так много.

Вырос он. Вырос из дома, как из детской одежды. Вырос из родного имения, как вырастают из старых башмаков.

Александр и не подумал возражать, а у Алексея пра́ва слова, как обычно, не было.