わ た し を 離 さ な い で

Но мне нравится садиться в мою маленькую машину, зная, что впере-ди два часа дорог, бескрайнего серого неба и мечтаний. И если в каком-нибудь городке у меня выдается не сколько свободных минут, я с удовольствием хожу от магазина к магазину и смотрю на витрины. В квар тирке у меня четыре настольные лампы, каждая своего цвета, но все одного дизайна абажур на рифленой «шее», которая гнется как угодно. Можно, скажем, поискать магазин с другой подобной лампой на витрине - не чтобы купить, а просто чтобы сравнить с теми у меня дома.

Час за часом СИДИШЬ за рулем сам по себе, ездишь по стране от центра к цент ру, от больницы к больнице, ночуешь в мотелях, о за-ботах своих поговорить не с кем, посмеяться не с кем. Изредка можешь случайно наткнуться на донора или помощника, знакомого по прошлым годам, но вре-мени на разговор обычно очень мало. Ты вечно спе-шишь, а если даже и нет слишком вымотан для нормальной беседы. И вскоре многочасовая работа, разъезды, сон урывками - все это проникает в тебя, становится частью тебя, и это видно каждому по твоей осанке, по глазам, по походке, по манере говорить.
Я не хочу сказать, что ничем таким не затронута, - просто я научилась с этим жить. А иным помощ-никам само их отношение ко всему не дает держать-ся на плаву. Многие, это видно, просто тянут лямку и дожидаются дня, когда их остановят и переведут в доноры. Мне очень не нравится, помимо прочего, то, как они сплошь и рядом скукоживаются, стоит им переступить порог больницы. С медиками говорить не умеют, замолвить слово за своего донора не реша-ются. Нечего удивляться, что у них развивается неве-рие в свои силы и склонность винить себя, когда что-то идет не лучшим образом. Я лично стараюсь не воз-никать по мелочам, но если нужно -умею сделать так, чтобы мой голос услышали. Если случается провал, я, конечно, бываю расстроена, но по крайне мере, чувствую, что старалсь как могла...

Девятнадцатый век был очень широко представлен писателями вроде Томаса Гарди, совсем бесполезными в этом смысле. В некоторых современных вещах — например, у Эдны О'Брайен и Маргарет Дрэббл — секс иногда встречался, но о том, как это происходит, ясно ни разу не говорилось: авторы, похоже, считали, что читатель знает секс вдоль и поперек и подробности ему не нужны. Поэтому книги обычно приносили разочарование, и с видеофильмами было ненамного лучше. В биллиардной пару лет назад поставили видеомагнитофон, и к той весне у нас собралась приличная коллекция фильмов. Секс во многих из них был, но чаще всего сцена именно в этот момент прерывалась — или видно было только лицо, затылок, спину. А если вдруг даже и попадался полезный эпизод, хорошенько посмотреть не получалось, потому что, как правило, вместе с тобой в комнате сидело еще человек двадцать. У нас выработалась такая система, что по требованию кассету сплошь и рядом перематывали назад, к началу сцены — например, когда американец в «Большом побеге» прыгает на мотоцикле через колючую проволоку. Тогда начинали кричать: «Повтор! Повтор!», пока кто-нибудь не брал пульт и не нажимал на перемотку, — иногда один кусок крутили три-четыре раза. Но сама потребовать повтора сексуальной сцены я не отваживалась.

В те первые месяцы мы каким-то образом пришли к мысли, что своего рода показателем состояния твоих дел в Коттеджах – хорошо ты справляешься или нет – служит количество прочитанных книг. Странновато, но что было, то было – такое у нас, недавно прибывших из Хейлшема, создалось представление. И мы нарочно вокруг всего этого напускали туману – напоминает, честно говоря, то, как мы в Хейлшеме говорили о сексе. Ходишь, скажем, и даёшь всем понять, что читала одно и другое, знающе киваешь, когда при тебе упоминают, например, «Войну и мир», и общее настроение было такое, что проверять, не пускаешь ли ты пыль в глаза, никто не станет.