Домби и сын

С тем же неукротимым высокомерием, с тем же
горделивым презрением, отражавшимся в глазах и на устах, сверкая тою же
красотой, умерявшейся только сознанием малой ее ценности и малой ценности
всего окружающего, проходила она по великолепным гостиным и залам, так же,
как проходила прежде под тенистыми деревьями, и негодовала и терзала себя.
Розы на стенах и на полу были окружены острыми шипами, раздиравшими ей
грудь; в каждой крупице позолоты, ослеплявшей глаз, она видела частичку
денег, за нее уплаченных; широкие и высокие зеркала отражали во весь рост
женщину, в чьей душе еще не угасли благие порывы, но которая слишком часто
лгала самой себе и слишком была унижена и придавлена, чтобы себя спасти.
Полагая, что все это очевидно в большей или меньшей степени для каждого из
окружающих, она считала гордость единственным средством утвердить себя; и во
всеоружии этой гордости, которая день и ночь терзала ей сердце, она боролась
со своей судьбой, не страшась ее и бросая ей вызов.

Нет! Тот, кто берет меня, отверженную по заслугам, - ответила та,
подняв голову и содрогаясь от мучительного стыда и необузданной гордости, -
пусть возьмет меня так, как берет этот человек, без всяких условий с моей
стороны. Он видит меня на аукционе и решает, что не худо бы меня купить.
Пусть покупает! Когда он пришел досмотреть меня - может быть предложить
цену, - он пожелал, чтобы ему показали список моих совершенств. Я его
представила. Когда он хочет, чтобы я демонстрировала одно из них, дабы
оправдать покупку в глазах его друзей, я его спрашиваю, что именно
требуется, и выполняю приказание. Довольно! Он покупает по своей воле, знает
цену покупки и власть своих денег; а я желаю ему никогда в ней не
разочароваться. Я не расхваливала себя и не настаивала на сделке; не делали
этого и вы, поскольку я в состоянии была вас удержать.

• Странно ты разговариваешь сегодня, Эдит, со своей матерью.
• Мне тоже так кажется. Мне это кажется более странным, чем вам, -

• Этого человека! - воскликнула мать. - Ты говоришь так, как будто

• А вы думали, что я его люблю? - отозвалась та, останавливаясь посреди

Нет невольницы на рынке, нет лошади на ярмарке, которую бы так
выводили, предлагали, осматривали и выставляли напоказ, как меня за эти
позорные десять лет, мама! - с пылающим лицом воскликнула Эдит, снова с
горечью подчеркивая это последнее слово. - Разве это не правда? Разве я не
стала притчей во языцех для мужчин? Разве за мной не бегали дураки,
распутники, юнцы и выжившие из ума старики и разве не бросали меня, не
уходили один за другим, потому что вы были слишком откровенны, несмотря на
всю вашу хитрость, - да, и слишком правдивы, несмотря на всю эту фальшь и
притворство, так что о нас едва не пошла худая слава? Разве я не мирилась с
разрешением осматривать меня и ощупывать чуть не на всех курортах,
отмеченных на карте Англии? Разве меня не выставляли всюду на продажу, не
торговали мной, пока я не утратила последнего уважения к себе и не стала
сама себе противна? Не это ли было мое позднее детство? Раньше я его не
знала. Уж сегодня-то, во всяком случае, не говорите мне, что у меня было
детство.

• Ты могла бы по крайней мере раз двадцать сделать хорошую партию,

• Нет! Тот, кто берет меня, отверженную по заслугам, - ответила та,

Какое это было чудесное время, мистер Каркер, - сказала Клеопатра. -
эти очаровательные укрепления, и милые старые темницы, и эти прелестные
застенки, романтическая месть, живописные атаки и осады, и все, что делает
жизнь поистине пленительной. Как ужасно мы выродились!

• Да, мы, к сожалению, измельчали, - сказал мистер Каркер.

• Мы утратили положительно всякую веру, - сказала миссис Скьютон,