Цитаты из книги Tartarin de Tarascon

Сам Тартарен подал пример этого очаровательного в своей наивности вранья, которое составляет, так сказать, аромат, букет здешних мест.

Председатель суда Мульяр больше уже не засыпал, – изумление, в которое его, недавно сюда прибывшего, повергла страсть тарасконцев к вымыслам, было так сильно, что он все время потом бодрствовал.

Он знал, что за взлетом обыкновенно следует падение – так уж устроен мир.

Ведь в Тарасконе любят все будоражащее и громозвучное!

Ему бы только рассказать о себе, оправдаться перед Европой, перед всем миром, перед потомством – и так каждый день, каждый вечер, годами! Стало быть, настоящим мучеником был на Святой Елене не Наполеон, а Лас-Каз!

Близость к великому человеку в конце концов до того утомительна! Он говорит с вами только о своей персоне и совершенно не входит в ваши интересы.

Тараскон по-прежнему многолюден, – можно подумать, что никто из тарасконцев не потонул, никто из них не был убит или же съеден людоедами.

– Мужайтесь, дитя мое! Правда – что масло: всегда наверх всплывает.

Нам предъявили обвинение в нарушении закона об эмиграции. Ну, а как же я мог не нарушить этот треклятый закон, коли я до сих пор не подозревал о его существовании?

Разве Наполеон, сдаваясь англичанам, скрывал, что он вспоминает Фемистокла? «Я как Фемистокл…» А кто знает, о ком думал Фемистокл, подсаживаясь к огоньку, разведенному персами?.. Род человеческий до того стар! Мир его тесен, пути его исхожены… Все мы идем по чьим-либо стопам…

У Наполеона, когда он находился на борту «Нортумберленда», было свое любимое место: он опирался на пушку, всегда на одну и ту же, за что ее и прозвали «пушкой императора».

Холодное, тусклое солнце освещает величественный амфитеатр пик и копий, над которыми, все еще на высоте полутора тысяч метров, вздымается Монблан.

- Поэты все немножко тарасконцы, они всегда прибавляют.

– Мало ли к чему я привык… привык курить, спать… – А главное, лгать. – Нет, что вы! Преувеличивать!.. – не моргнув глазом, поправляет Бомпар

Розовую вершину Монблана ласкало закатное солнце.

«Свободной любовью» нигилисты и нигилистки называли незаконную связь, в которую они по взаимному согласию вступали друг с другом. И об этой примитивной форме брака Соня говорила просто, с самым невинным видом.

– Да вы кто такой? – Как кто такой?.. Спросите, кто я такой, у пантер Заккара и у львов Атласа, быть может, они вам ответят.

Часовня стоит в пяти минутах ходьбы от пристани, у самого озера, как раз на той скале, на которую во время бури прыгнул из лодки Гесслера Вильгельм Телль.

У подножья Зеелисберга, внимание туристов привлекло то самое Грютлийское поле, где Мельхталь, Фюрст и Штауффахер поклялись освободить свою отчизну.

И вспомнился Тартарену его отъезд из Марселя 15 лет тому назад... Безоблачное, слепящее, раскаленное добела небо, синее море, но какое синее: цвета синьки, подернутое рябью оттого, что дул мистраль, и усеянное блестками, сверкавшими, точно крупинки соли, горны, заливавшиеся в фортах, звон во все колокола, восторг, ликование, солнце, феерия первого путешествия!