Лабиринт

Так он жил долгие годы, время от времени получая небольшие передышки, жил, окруженный почетом и славой и все же почти неизменно печальный, и печаль его становилась все глубже, оттого что никто не способен был принять ее всерьез. Да и чем можно было его утешить? Чего еще он мог желать? А если и находился добряк, который, жалея его, пытался ему втолковать,

"Но, несмотря на все это (радоваться бы такому сыну), кое-что в нем меня беспокоит. Левый глаз у него чуть меньше правого и часто мигает; не бог весть какой недостаток, он даже подчеркивает присущее моему мальчику выражение неукротимой удали, и те, кому знаком его неприступно замкнутый характер, вряд ли поставят ему в упрек его нервически подмигивающий глаз. Только меня, отца, берет сомнение. Смущает же меня, конечно, не физический недостаток, а угадываемая за ним душевная трещинка, какой-то яд, что бродит в его крови, какая-то неспособность выполнить свое жизненное назначение, очевидное одному мне."

• Одиннадцать сыновей

«Да простят меня все», прошептал голодарь так, что его услышал, прижав ухо к прутьям, только смотритель.
«Конечно, конечно, мы прощаем тебя», сказал смотритель и постучал себя пальцами по лбу, чтобы пока-зать всем, что происходит с узником клетки. «Уж очень мне хотелось, чтобы вы восхищались моим голоданием», -сказал голодарь. «А кто же не восхищается, мы все восхищаемся», заверил его смотритель. «Я ведь должен голодать, я не могу иначе», «Надо же, - сказал смотритель, отчего же ты не можешь иначе?» «Потому что я не смог найти себе еду по вкусу, сказал голодарь. ответил прямо в ухо ему голодарь, Если бы я нашел ее, то, поверь, ел бы себе и ел, как вы все».

... тот, у кого возникнет охота последовать за мной, может вовсе и не быть настоящим врагом, это может быть [...] любая противная маленькая тварь, которая пойдет за мной из любопытства, а потом [...] станет предводительницей всего мира, восставшего против меня; [...] возможно, что врагом окажется кто-нибудь из моей же породы, [...], но ужасный негодяй, который хочет получить жилище, не трудясь. [...] Будь у меня хоть кто-нибудь, кому я мог бы доверять, кого мог бы поставить на свой наблюдательный пост, тогда я спокойно сошел бы вниз!..

У меня было чувство, что я нахожус... бесконечно далеко от всех, и что гибну я, собственно, не от голода, а от покинутости. Стало очевидностью, что никто во всем свете обо мне не заботится, ни под землей, ни на земле, ни над землей, я погибал от равнодушия небес, которое глаголило: он гибнет, да будет так. И разве я с этим не соглашался? Разве не повторял того же? Разве не стремился я к этой оставленности? Все так, о собаки, но ведь не для того, чтобы издохнуть, а чтобы обрести истину, прорваться к ней из этого лживого мира, где нет никого, от кого можно узнать истину, нельзя ее узнать и от меня, уроженца лжи. Возможно, истина и не была столь далеко, а я, следовательно, столь покинут, как я тогда думал, а если и покинут, то не другими, а самим собой, и вот несостоятельность моя ведет меня к гибели.