Джек видит изящную симметрию в том, что вселенная позволила ему воздать по заслугам за личную обиду и теперь он может поступать с отцом точно так же, как отец поступал с ним: игнорировать его, когда тот больше всего нуждается во внимании. Позволить ему томиться в одиноком аду и не предложить ни капли доброты, никакой помощи. Джек не то чтобы гордится этим чувством; он понимает, что он вовсе не такой сострадательный, чуткий, всепрощающий человек, каким, к примеру, пытается воспитать собственного сына, но месть – это так приятно. Единственная разновидность жестокости, причиняя которую можно почувствовать себя лучше и добродетельнее. Джеку кажется, что он преподает своему отцу важный урок, и вот в чем суть этого урока: теперь ты знаешь, каково это.

– Интересно, что это значит.
– В том-то и дело. Оно ничего не значит. И не должно. Здесь нет сюжета, это не изображение чего-то. Это изображение ничего. Чистая абстракция, форма, отделенная от смысла.
– А по-моему, тут есть глубокий смысл.
– Да?
– Да. Из-за симметрии.
– Какой симметрии?
– Ну вот смотри. Твой муж фотографирует ничто, ты прописываешь людям ничто. Он фиксирует ничто на пленку, а ты добавляешь ничто в таблетки. Он занимается искусством ничего, ты – наукой ничего. Вы оба этим одержимы: ничем, пустотой, пробелом, отсутствием. Тебе не кажется, что это очень даже имеет смысл?

Когда напряжение Элизабет ослабло, она увидела, что выражение лица Кайла на самом деле вовсе не выжидательное, а скорее заинтересованное. Он смотрел на нее сосредоточенно и с интересом, но не выжидательно, что, честно говоря, было необычно. Элизабет давно обнаружила, что в обстановке, подразумевающей возможность соблазнить женщину, мужчины крайне редко проявляют внимание не с целью что-то этим приобрести. Иными словами, уделять внимание ради внимания как такового, не требуя и не ожидая ничего взамен, мужчинам было не свойственно. Теперь Элизабет начинала понимать, что Кайла, похоже, не слишком волновало, понравится он ей или нет.

– Оцените по десятибалльной шкале, насколько сильно родители вас любили?

Согласно исследованиям Сэнборна, именно этот вопрос эффективнее всего направлял дальнейшую беседу в нужное русло; оценивая, как о них заботились в прошлом, испытуемые становились более открытыми к новой, возможно, даже более сильной любви в настоящем. Ответ должен был даваться в баллах в силу одной хорошо известной психологической закономерности: когда людей просят охарактеризовать что-то по десятибалльной шкале, они почти никогда не выбирают «один» или «десять», поэтому даже те испытуемые, чье детство было самым счастливым и полным любви, скорее всего, скажут «девять» и сделают вывод, что это еще не предел, а вопрос как раз и должен заставить их задуматься о том, что новая любовь может лучше удовлетворить их потребности.
Кроме того, по теории Сэнборна, когда испытуемые описывали свое детство, они возвращались к давнишним событиям, воскрешали их в памяти, переживали заново и как бы вселялись в того ребенка, которым были раньше. Наш мозг не видит большой разницы между тем, чтобы вспомнить о каком-то случае в прошлом, и тем, чтобы испытать все это еще раз в настоящем – именно этот процесс, например, неконтролируемо запускается у людей, которые страдают ПТСР и многократно переживают травмирующий эпизод заново, – так что, когда испытуемый рассказывал, как его любили в детстве, какая-то часть его сознания должна была стать ребенком, чтобы описать эти ощущения. Он должен был смоделировать и воссоздать свое детское сознание в нынешнем взрослом мозгу, а значит, в этот момент, рядом с Элизабет, он чувствовал то же самое, что ребенком чувствовал в прошлом: уязвимость и потребность в заботе. Во всех людях – иногда на поверхности, иногда глубоко внутри – живет дух того беззащитного ребенка, и цель первого вопроса Сэнборна заключалась в том, чтобы вызвать его.

Этот эффект подкреплялся вторым вопросом – «Расскажите про первую самую любимую вещь», – который побуждал испытуемых описать предмет, успокаивавший их в детстве, будь то плюшевый мишка, любая игрушка или кукла, а для тех, кто обладал незаурядной способностью помнить себя с самого раннего возраста, это могла быть безделушка младенческих лет, вроде погремушки или пустышки, обычно с каким-нибудь примитивным именем, например Бинки. Элизабет была очень тронута, когда несколько человек поделились с ней почти одинаковыми воспоминаниями о вязаном хлопковом одеяле нежно-голубого цвета, тонком, с атласной каймой, со временем обтрепавшейся на уголке, потому что в детстве они постоянно запихивали этот уголок в рот. Важно было, чтобы испытуемые не просто называли дорогие сердцу вещи, а вспоминали их во всех подробностях, поскольку описание их физических характеристик требовало извлечь информацию о текстуре, запахе, вкусе и тому подобном из сенсорных зон коры головного мозга, а это опять же приводило к тому, что одеяло проявлялось в настоящем, ненадолго возвращая к жизни ребенка, который кутался в него и чувствовал себя в тепле и безопасности.

Иными словами, первые два вопроса нужны были для того, чтобы пробиться сквозь взрослые механизмы защиты и вытащить наружу невинные, уязвимые и хрупкие маленькие «я».

После чего пора было заставить их понервничать.

Или, как выражался Сэнборн, «испытать сильный аффект». Вынуждая людей почувствовать себя уязвимыми, он потом использовал эту уязвимость, провоцируя их на сильные и зачастую неприятные эмоции. Поэтому следующие несколько вопросов были задуманы так, чтобы вызвать чувство тревоги, смущения, стыда и даже ужаса: испытуемым предлагалось описать моменты, когда над ними смеялись на публике, когда они плакали на глазах у других, когда больше всего переживали о чем-то или боялись чего-то. Элизабет просила своих собеседников представить, как они могут умереть или о чем будут сожалеть, если умрут сегодня. Она просила в четких, конкретных и пугающих подробностях описать, что их больше всего привлекает в ее внешности.

На самом деле цель ее вопросов состояла в том, чтобы заставить сердца этих мужчин биться чаще, чтобы они вспотели и начали волноваться. Сэнборн пытался вызвать в их телах приблизительно те же ощущения, что возникают при влюбленности, – потоотделение, волнение, учащенное сердцебиение, – пользуясь особым психологическим феноменом, при котором люди склонны неверно истолковывать то, что вызывает у них возбуждение. Как объяснил Сэнборн, то, что люди понимают под «чувством» или «эмоцией», – всего лишь концептуальная и семантическая категория, ассоциируемая с комплексом физических ощущений: они чувствовали, как их бросает в жар, как все внутри сжимается и по телу пробегает дрожь, и в какой-то момент решили называть это «злостью»; они чувствовали усталость, пустоту и апатию и стали называть это «грустью». Так что в человеческом переживании эмоций существует фундаментальная проблема курицы и яйца, проблема причинно-следственной связи. Субъективно нам кажется, что сильные эмоции вызывают сильные физические реакции: человек тревожится, и от тревоги у него потеют ладони. Но на самом деле все наоборот: ладони начинают потеть, и разум задним числом ищет этому причину. «Наверное, я тревожусь», – думает он.

Эмоции, говорил Сэнборн, – это просто названия, которые люди задним числом дали биологическим явлениям, и поэтому вполне возможно, – более того, так случается довольно часто, – что эти названия неточны или вообще неверны. Например, маленькие дети обычно не видят разницы между злостью и усталостью. И даже взрослые иногда ошибочно принимают за раздражение самый обычный голод. Широко известно, что люди испытывают куда более сильное романтическое влечение и возбуждение в ситуациях, которые порождают нервозность, беспокойство или страх, – см. работы, посвященные невероятной эффективности первых свиданий, проходящих в парках аттракционов, или за просмотром фильмов ужасов, или (как в одном блестящем канадском исследовании) на шатком висячем мосту при сильном ветре, где приходится общаться с потенциальным объектом любви на высоте четырехсот футов над каменистым ущельем. Участники эксперимента, проходившего на крошечном, качающемся, неустойчивом мосту недалеко от Ванкувера, испытывали весь комплекс физических симптомов сильного аффекта – выброс адреналина, потеющие ладони, учащенное сердцебиение, давящее чувство в районе солнечного сплетения, – и их мозг мог объяснить это двумя способами: либо все дело в мосте, и в этом случае они чувствуют «страх», либо все дело в другом человеке, с которым они вместе находятся на мосту, и в таком случае это «влечение» или даже «любовь».

И поскольку влечение наносило меньше ущерба самолюбию, чем страх, они, как правило, верили именно в эту историю: пары, которые познакомились на висячем мосту, испытывали гораздо большее влечение друг к другу и гораздо чаще ходили на повторные свидания, чем контрольная группа пар, которые познакомились на прочном, большом, невысоком и, надо признать, скучном мосту в Канаде.

Другими словами, люди создавали историю, которая объясняла им самих себя, а потом верили, что их выдуманная история и есть объективная истина. А значит, если Элизабет удавалось заставить мужчин нервничать с помощью очень личных и откровенных вопросов, они могли неправильно истолковывать это волнение, говоря себе, по сути, следующее: «Видимо, меня действительно влечет к этой девушке, если я так нервничаю рядом с ней».

Отсюда проистекал и заключительный вопрос интервью: «Вы верите в любовь с первого взгляда?» Этот вопрос был грубой манипуляцией, психологическим эквивалентом «магических способностей» фокусника, когда вы думаете, что выбираете карту из колоды наугад, но на самом деле берете именно ту, что задумал фокусник. Спрашивать испытуемого, верит ли он в любовь с первого взгляда, именно в тот момент, когда его одолевают физические проявления чрезвычайно сильного аффекта, – все равно что подавать ему на блюдечке ту трактовку реальности, за которую он готов будет ухватиться.

После этого испытуемому давали две вещи: во-первых, тематический апперцептивный тест, чтобы определить возможное романтическое влечение и сексуальное возбуждение, а во-вторых, номер домашнего телефона Элизабет, поскольку процент испытуемых, звонивших, чтобы пригласить ее на свидание, был важным показателем для исследования.

– Оцени по десятибалльной шкале, насколько сильно родители тебя любили?

Джек смеется:

– И на этом наша светская беседа кончилась.

– Не люблю тратить время зря. Я хочу узнать все, что нужно, прямо сейчас.

– Расскажи про первую самую любимую вещь, – говорит она.

Потом:

– И про какой-нибудь случай, когда над тобой смеялись на публике.

И:

– Когда ты в последний раз плакал на глазах у другого человека?

И так далее:

– Расскажи про самый страшный момент в твоей жизни.

– Есть ли у тебя предчувствие, как ты умрешь?

– Если бы ты умер сегодня, о чем бы ты больше всего жалел?

– Опиши, что тебя больше всего привлекает в моей внешности.

– Ты веришь в любовь с первого взгляда?

– Подходит ли вам Джек? Или не подходит? Зависит от обстоятельств. Кто этот Джек, о котором мы говорим? Кто вы? Какая версия вас? В какой момент? В каком месте? Какое из ваших многочисленных отражений в кривом зеркале верное? Вчера вы были одним человеком, сегодня вы другой человек, а завтра… кто знает? Но брак обещает постоянство, определенность: вас будут любить вечно. И в тот самый момент, когда мы уверяемся в этом, любовь начинает от нас ускользать. Уверенность ослепляет нас, и мы не замечаем, как мир меняется, и меняется, и меняется.

– Значит, если ничего реального нет, если уверенность всего лишь иллюзия, что нам делать? Не верить ни во что?

– Верьте в то, во что верите, моя дорогая, но верьте с осторожностью. Верьте с состраданием. Верьте с любопытством. Верьте со смирением. И берегитесь высокомерия уверенности.

Честно говоря, в этот момент Джек чувствовал сильное влечение к Кейт: она как будто обладала огромным внутренним запасом энергии – в отличие от них с Элизабет, которые почти все время были уставшими. Измотанными. Обессиленными. Они постоянно нуждались в химической подпитке. Кейт же казалась живой – она жестикулировала с большим размахом, рассуждала с большой убежденностью, носила большие очки и большие серьги-кольца. Она говорила то, что ей нравится, занималась сексом с тем, кто ей нравится, и все время всецело и безоговорочно оставалась самой собой. И это было очень необычно. Джек не сказал бы, что они с Элизабет врут друг другу, но их разделяла пропасть дипломатичных недосказанностей. Основными темами их разговоров были рутинные бытовые задачи, дела, которые нужно закончить, списки продуктов, которые нужно купить, рабочее и школьное расписание, которые нужно согласовать, и вопросы – многочисленные вопросы – о том, как прошел день. Что она ела на обед? Понравилось ли ей? Что она читала? Понравилось ли ей? Они не игнорировали друг друга, но он чувствовал, что абсолютная, фундаментальная честность, которую демонстрировала Кейт, в их случае подменена другим видом общения – не откровенными беседами, а скорее чем-то вроде дружеской прослушки. Они всегда были в курсе того, что другой делает и говорит. Но не того, что другой думает.

Теперь Элизабет начинала понимать, что Кайла, похоже, не слишком волновало, понравится он ей или нет. Всем своим видом он как будто говорил: «Я и без того получаю достаточно женского внимания, когда развлекаюсь с женой (и без нее), и моя самооценка не зависит от твоей реакции на меня» – а это означало, что он мог вести себя с Элизабет спокойно, естественно и расслабленно, и их взаимодействие не было пронизано подспудным отчаянием и желанием заслужить ее одобрение, что Элизабет неизбежно восприняла бы как давление или попытку взвалить на нее груз своих ожиданий.

Наиболее эффективно заблуждения внедряются в сознание тех, кто находится в окружении людей, разделяющих аналогичные заблуждения. В таких ситуациях формируются альянсы, выявляются враги, поощряется и поддерживается динамика «мы против них». Люди куда больше склонны верить во что-то, когда входят в сообщество других верящих в то же самое, когда окружают себя людьми, говорящими на том же языке, людьми с теми же ориентирами. И получается, что определенные идеи – даже плохие, даже ложные – обладают своего рода иммунитетом: чем больше людей они объединяют в союз, который со временем становится все теснее, тем лучше они защищены. Идею в этом случае можно представить как организм, а тех, кто в нее верит, – как белые кровяные тельца, атакующие захватчиков. Когда кто-то выплескивал свою ярость в интернете, Элизабет иногда проводила аналогию с иммунной защитой идеи, оказавшейся под угрозой.

У каждой пары есть история, которую они сами сложили о себе, история, которая служит своего рода двигателем и несет их через трудности в будущее. Для Джека и Элизабет это была история о любви с первого взгляда, о двух мечтателях, нашедших свою вторую половинку, о двух сиротах, нашедших дом, о двух людях, которые поняли друг друга – которые почувствовали друг друга – сразу и без труда.

Но истории имеют над людьми власть лишь постольку, поскольку в них верят, и внезапно, сидя в кухне Элизабет задумалась, не может ли их с Джеком история на самом деле быть плацебо в красивой обложке, выдумкой, в которую они оба поверили, потому что она заставила их почувствовать себя особенными. И, может быть, любовь в целом – это просто плацебо, и, может быть, каждая церемония бракосочетания – часть тщательно продуманной упаковки этого плацебо, его терапевтический контекст. И стоило ей подумать об этом, как она поняла, что спектакль окончен: их с Джеком история для нее – точно так же, как для ее клиентов в «Велнесс», когда они узнавали правду о фейковых методах лечения, – перестала быть убедительной.

В тот день она потеряла веру. В тот день легенда «Джек и Элизабет – родственные души», как выражались авторы исследований на эту тему, утратила свою эффективность.

Идеальное плацебо... – это выбор.

Если ты сам его сделал, то будешь терпеть любое обращение с собой и все равно говорить: это был правильный выбор.

Вот, подумала Элизабет, вот и ответ на вопрос ее странного нового клиента. Как авиакомпания «Юнайтед эйрлайнс» может сделать своих пассажиров счастливыми, предоставляя им услуги уровнем ниже среднего? Надо еще больше ухудшить качество этих услуг и дать людям возможность выбирать самостоятельно.

Отличное решение! Сделать сиденья еще уже, очереди еще длиннее, конкуренцию за место на багажных полках еще жестче – и пусть люди в полной мере ощутят все эти неудобства, а потом им надо сказать, что они могут получить более-менее приличные услуги уровнем ниже среднего за умеренную доплату. Таким образом, если они заранее будут знать, что их ждут ужасные условия, но они не платили за возможность их улучшить, то они будут меньше недовольны этими ужасными условиями, потому что, в конечном счете, сами их выбрали. Пусть пеняют на себя.