Две полуправды равняются лжи

Пьющая жена — залог свободы.

При Сталине за такое просто расстреливали. Но теперь у нас гуманизм без берегов.

— Что-то вы, Геннадий Павлович, совсем писать перестали, — Кио посмотрел с хитрым прищуром. — Раньше-то я вами зачитывался…

У Дронова были чуть раскосые, нерусские глаза.

— Некогда, Игорь Вадимович, — вздохнул Скорятин. — Главный редактор, как дирижер. Нельзя оркестром управлять и при этом играть на инструменте.

— А я однажды, кажется, в Венской опере видел, как дирижер достал из-под пюпитра скрипку и заиграл. И вы нас иногда балуйте!

Оттуда, с державного высокогорья, сразу не скидывают, большой чиновник заслужил право потомиться в ожидании падения, гадая, куда грохнется: в посольство, госкорпорацию или — самое страшное — на собственную виллу с павлинами.

— Геннадий Павлович, вернитесь в жизнь, очень прошу вас! Тем, кто не умеет читать, умеющие писать не нужны. Достаточно картинок с подписями.

— Будем растить нацию дебилов?

— Будем просвещать уже выращенных дебилов.

Первая любовь как первый бой. Захочешь — не забудешь

Вся ваша гласность — вроде стишков Асадова, которые читают бедной девушке пред тем, как боеприпас в казенник дослать.

Иногда Скорятину казалось, что «наоборотники», будь их воля, содрали бы заживо с глобуса розовую кожу Советского Союза и налепили вместо нее какие-нибудь разноцветные лоскутья.

племенная рознь неприлична воспитанным людям

— Евреи в журналистике необходимы! — в узком кругу, под коньячок, любил говаривать незабвенный Иван Поликарпович. — Остры, сукины коты! Но только поштучно. Когда их слишком много, это уже подполье.

Выхожу один я на дорогу,
На Уолл, как говорится, Стрит.
Вот где жизнь! Здесь люди внемлют Богу!
И с юанем доллар говорит!

Одевался Миша по-военному: носил пятнистый комбинезон, подпоясанный офицерским ремнем, высокие армейские бутсы, а на боку висела брезентовая сумка от противогаза. Скорятин оттянул срочную по полной, и его злила непонятная страсть к обмундированию чмошника, откосившего от армии.

Он был бессовестно толст, но не как матерый мужик, злоупотребляющий пивом, нет, стихотворец скорее напоминал ребенка, до безобразия раскормленного безумной мамашей.

письма после двадцатипятилетнего молчания отправляют сразу, по неодолимому порыву — или не отправляют никогда

письма теперь идут по России долго, как с Мадагаскара

— Как ее пьют беспартийные! — сладко морщился отец, опрокинув стопку.