Цитаты из книги Вегетация

Жизнь кажется непонятной, запутанной, всё сливается так, что не разделить, — а в натуре жизнь состоит из очень конкретных вещей.

Если в городах ещё пытаются жить как на Западе, то лесорубы просто соорудили себе свою особую картину мира: война, радиация, бригады, Бродяги… Я же говорю — новый антропологический тип. И какая у него этика — шиш поймёшь. Может, и нет у него этики, одна вегетация…

Понимать смысл - этого мало. Надо, чтобы смысл был важен, востребован. А зачем этим людям.....

Но он, Митя, вынужден был существовать сразу в обоих мирах, ни с каким не пребывая в согласии. Тут поневоле начнёшь сходить с ума. Тут борешься уже не с жестокостью и несправедливостью, а с собственной шизофренией. Здесь не руководствуешься сочувствием к другим людям — здесь отстаиваешь цельность своего рассудка. Здесь жаждешь не добра, а здравого смысла.

Конечно, мицелярис возник в результате случайного сочетания факторов. Сошлось всё: излучение со спутников, нетронутый селератный фитоценоз в бывшем заповеднике, вечная угроза вырубки, заброшенный военный объект в недрах горы… Но какая разница, что мицелярис — дитя случая? Мицелярис — первая искра, которую первый троглодит вдруг высек из камня, и неважно, в какой пещере это произошло. А Митя должен сберечь чудотворный огонь.

Природа функциональна. Даже ошибки её — стратегические страховки, которые просто не потребовались. Цель у жизни одна: продлиться, выстоять в борьбе за существование. А селератный лес тоже ведёт яростную борьбу. Он не хочет превращаться в бризол или фитронику. Не хочет, чтобы его вырубали. Он врастает в машины и людей, превращая их в чумоходы и лешаков. И появление Мити подчиняется той же логике — как иначе? Он, Митя, создан, чтобы защищать селератный лес. Создан, чтобы спасти.

Нет, эти люди не были бесчувственны. С ними случилось что-то другое. Для них будто закрылся тот уровень, на котором находился ужас вечного небытия и страх бессмысленности жизни. И бесполезно было говорить им о добре и зле.

По-настоящему она была нужна только Серёжке, а не Митьке и не дядь Горе. Хотя Серёжка вёл себя как дурак, а потом вообще упёрся, чтобы доказать ей что-то своё дурацкое…

Сердце заколотилось ещё сильнее. Нет, Серёга не боялся и не сомневался в себе, хотя раньше никогда не стрелял в людей. Наоборот, его охватила недобрая истома, как при раздаче карт: вот сейчас ему выпадут козыри, ведь он лучше всех остальных, и он этих всех остальных просадит и обует.

— Слушай, — обратился он к Мите с неожиданной осторожностью, — а ты ведь городской… Говоришь правильно, ни разу не выматерился…

Время, оказывается, не застыло на месте, и солнце сдвинулось под уклон небосвода. Оно ещё не начало краснеть, но отяжелело, и всё вокруг обрело свою тень — каменные глыбы, машины, люди.

Митя с трудом поднялся на ноги и напялил рубашку, словно попытался облачиться в здравый смысл.

Через небосвод размашисто клубилась светлая туманность Млечного Пути. И небо вдруг оглушительно-тихо взорвалось звёздами Мите прямо в глаза.

Путеукладчик упрямо волочил чумоход за собой; с лязгом оборудования и воем двигателей путеукладчик перетащил врага через мост. Два спутанных воедино агрегата – один большой, другой гигантский – боролись прямо на ходу, калечили и раздирали друг друга с пугающей бесчувственностью автономных механизмов. Вывихнутые конструкции вряд ли уже поддались бы разъединению; их осмысленная геометрия искорёжилась и шизофренически переплелась в трёхмерной топологии рукопашной драки.