На улице Дыбенко

Герои фильмов становились живыми, родными. Хотелось смеяться и плакать вместе с обманутой Кабирией, помочь Макмерфи выдернуть чертов умывальник и задушить сестру Рэтчед, застрелить Тенардье и поскорее рассказать Мариусу, что это именно Жан Вальжан вынес его умирающего из подземелья.

Дед готов был скупить Кире все сокровища мира, но в советских магазинах ничего не было, поэтому по дороге домой он покупал ей яблочное пюре.

— Мать меня по детству по монастырям таскала. К иконам, всеми облизанным, заставляла прикладываться.

Ромка вытащил леденец и рассмотрел его на свет.

— А попы водку жрут и на мерсах разъезжают.

Кира смотрела на Дон, на деревья, склоняющие к воде свои гибкие ветви, на паром, переправляющий людей с одного берега на другой, и думала, что нет тут ни Пастернака, ни Цветаевой, ни библиотек, а люди здесь живут. Живут своей жизнью. Не лучше и не хуже.

Для поэта важна литературная среда. В литературе, как в саду, — все цветы должны цвести.

Я понимаю, фраер свое место в жизни искал. Хотел мировую справедливость восстановить. А бабку-то за что? Она, скажи, как накосячила, что он ее топором? Вредная бабка, но это ж не повод. Пахана на районе завалить — другое дело. Зауважали бы. Глядишь, и сам паханом стал бы.

Декомпенсация. Я спрашиваю, что это такое, доктор? Это излечимо? А он мне — это когда организм теряет способность к самоизлечению. А я вот думаю, что же это значит? Не вылечить его уже, что ли? Организм теряет способность… а врачи-то на что? А-а? Они-то не теряют способность лечить. Вот пусть и лечат! Не царское небось время, чтоб от чахотки помирать.

Надо усиленно питаться. Здоровый сон. Никакого стресса. Раньше чахоткой болели все без разбора. И дворяне, и крестьяне. Санкт-Петербург вообще — чахоточный город. А в наше время — это в основном болезнь асоциальных людей, так скажем, людей дна. В благополучных странах эту заразу уже победили. А у нас болеют алкоголики и наркоманы.