Жалость

А религия, как внушала Ребекке мать, есть пламя, немирным борением полыхающее. Ее родители и друг к другу, и к детям относились с тусклым равнодушием, весь жар свой только для религиозного пристрастия и берегли.

Хозяин купил ее в городе по объявлениям на стенах печатни: «Выносливая особа женского пола, крещеная и обученная работам по хозяйству. Продается, возможен обмен на товар».

Одно дело жить в своем дерьме, в чужом - другое.

Юное тело заговорило на том языке, которым только и оправдывается жизнь на белом свете.

В общем, плохо ей было с родителями в мансарде, где не смолкали скандалы, подогреваемые вспышками зависти и угрюмострастной ревности ко всякому, кто не похож на них; все это будило в ней нетерпение, склоняло к бегству. Куда угодно.

Лину соседи в шутку называют дикаркой-богомолицей,потому что одно время она похаживала в церковь, хоть она и моется каждый день полностью, чего у христиан не заведено.

В своём предпочтении работниц-женщин перед плутоватыми мужчинами он основывался на собственном опыте, набранном за годы юности. Частые отлучки хозяина это искушение и соблазн – сбежать, ссильничать, ограбить. (…) А женщины, да в надлежащей обстановке – о, им самой природой уготовано служить началом всяческой надёжности.

Должно быть, они так защищались (как и сама она) – отгораживались и от того, чего бежали, и от того, что может их ожидать. Как бы безвидна ни была вселенская дыра, их приютившая, но хотя бы свободна – ни прошлым тут им в нос не тычут, ни будущим не манят. Мужским миром для мира мужчин созданные и мужчинами кормящиеся, в эти кратки мгновения они и от мужчин были свободны.

О, рай баптисты знают досконально, как собственный огород.

Тогда я и узнала, что я не какой-то там страны, роду и племени, а "негрита" — черная. В этом всё — язык, одежда, боги, танцы, обычаи, украшения, песни… Всё в кучу, всё в один ком, всё — цвет кожи.