О государстве. Курс лекций в Коллеж де Франс (1989–1992)

с. 164 "Позитивистская концепция науки, которая требует чуть ли не того, чтобы ученые никогда не выдвигали тезисы, которые они не могут тут же доказать, оказывает ужасающее воздействие — она оскопляет и калечит разум. Одна из функций науки заключается в том, чтобы создавать такие исследовательские программы, которые осознаются в качестве почти что неосуществимых; подобные программы заставляют увидеть, что исследовательские программы, которые считаются научными, поскольку они осуществимы, не обязательно являются научными. Из-за позитивистской капитуляции вместо того, чтобы искать истину там, где она есть, её ищут под фонарём, где её легко увидеть..."

И последний пункт, показывающий взаимозависи­мость всех факторов и зависимость накопления экономи­ческого капитала от накопления капитала символиче­ского: применение физического насилия, необходимого для сбора налогов, возможно только в той мере, в какой оно маскируется под символическое насилие. Бюрокра­тия занимается не только созданием архивов, она еще изобретает и дискурс легитимации: налоги нужны, что­ бы вести войну, война всех нас касается, мы должны защитить себя от иностранных захватчиков. Затем от налогов, взымаемых в военное время, происходит пере­ход к налогам на нужды национальной обороны, соби­раемым на постоянной основе; от прерывистого перехо­дят к непрерывному, что предполагает очень важную работу по конструированию символического. Построе­ние государства — это в значительной мере ментальное изобретение. Для проведения самой работы по сбору на­логов очень важно применение символической силы.

В случае Японии государство образуется, создавая легитимное определение культуры и систематически внедряя это определение с помощью двух инструмен­тов — школы и армии. Армию часто считают инстру­ментом принуждения (что мы отметили у Элиаса и Тилли), но армия — это еще и инструмент прививки культурных моделей, инструмент муштры. В Японии перед школой и армией ставится задача распростра­нять и воспитывать традицию дисциплины, самопо­жертвования, верности. Следовательно, мы имеем сво­его рода искусственную культуру, отрезанную от народ­ных традиций. Например, спектакли японского театра совершенно недоступны зрителям: они должны читать программку, чтобы следить за развитием действия. Ар­тефакт становится абсолютно искусственным — что не означает, что зрители не могут получить искреннее удовольствие; дело просто в том, что эти традицион­ные искусства — искусства, полностью потерявшие связь с публикой и сохраняющиеся только благодаря под­держке системы образования. Это не что иное, как пре­дельный случай классического французского театра: если бы школьная система прекратила преподавать Корнеля и Расина, огромная часть репертуара полно­стью исчезла бы, и вместе с нею исчезли бы потреб­ность, удовольствие, желание потреблять...

Две этих монополии взаимосвязаны, монополия на налоги и армию и монополия на территорию. Мо­нополия на ресурсы, вытекающая из налогообложения, позволяет обеспечить монополию на военную силу, ко­торая, в свою очередь, позволяет сохранять монополию на налоги. На эту тему идут споры: нужны ли налоги для войны или же это война определяет налоги? С точки зрения Элиаса, эти монополии — две стороны одной медали. Здесь он приводит очень хороший пример: рэкет, орга­низуемый гангстерами, вроде того, что можно, напри­мер, наблюдать в Чикаго, не столь уж отличается от государства . Социолог должен уметь конструировать частный случай, чтобы провести сближения, чтобы впи­сать его в серию других случаев, в которых проявляется одновременно и вся его особость, и вся общность. По сути дела, нет качественного различия между рэкетом и на­логами. Государство говорит людям: «Я вас защищаю, но вы платите налоги». Конечно, «крыша», предостав­ляемая гангстерами, являет собой посягательство на мо­нополию государства, то есть на монополию на насилие и на монополию на сбор налогов. Одним ударом Элиас убивает трех зайцев: ι) государство — это рэкет, но не только; 2) это легитимный рэкет; з) это легитимный рэ­кет в символическом смысле. Здесь я ввожу проблему: как получается, что рэкет становится легитимным, то есть перестает восприниматься в качестве рэкета? Исто­рик никогда бы не провел параллель между налогооб­ложением и рэкетом, тогда как я считаю, что она верна. Одно из отличий социологов от историков в том, что социологи настроены недоброжелательно: они задают неудобные вопросы, но в то же время это научные вопро­сы. Элиас ставит вопрос: не является ли государство частным случаем рэкета? Что влечет за собой вопрос об особом качестве этого легитимного рэкета.

Когда-то я проанализировал различие между оскорбительным суждением, вынесенным человеком, наделенным полномочиями, и частным оскорблением. В школьных дневниках преподаватели, забывая о границах своих обязанностей, выносят суждения, оказывающиеся оскорбительными; и в них есть нечто преступное, по­скольку это авторитетные оскорбления, легитимные. Если кто-то говорит вашему сыну, вашему брату или приятелю: «Ты идиот!» (от idios, что означало «частное лицо»), это единичное суждение, вынесенное единич­ным человеком о таком же единичном человеке, то есть суждение, которое можно вернуть. Тогда как, если пре­подаватель говорит «Ваш сын — идиот», прикрываясь каким-нибудь эвфемизмом, это становится суждением, с которым нужно считаться. За авторитетным суждени­ем стоит вся сила социального порядка, сила государст­ва. Одна из современных функций системы образования состоит в том, чтобы выдавать свидетельства социаль­ной идентичности, удостоверения качества, что сегодня является наиболее важным фактором определения со­циальной идентичности, а именно интеллекта, — в социальном смысле этого термина.

Трагический тон, на котором Бурдье и Фуко сходятся в определении механики государственного интереса, име­ет по меньшей мере одну общую ноту. Ею является книга историка Пьера Видаль-Наке «Государственный инте­рес» , в которой государственное насилие осмысливается в контексте расследования пыток, которые французская ар­мия практиковала в Алжире «во имя государства». Госу­дарственный интерес политически и критически привязы­вается здесь к такому образцовому институту, как армия, которая преступает мораль не потому, что приватизирует средства насилия, а именно потому, что государственный интерес аморален. Вплоть до сего дня эта книга прочиты­вается во Франции как обличение негуманности государ­ственного интереса, и Бурдье ссылается на нее в одной из лекций именно в этом качестве.

В самом общем виде государственный интерес — это ве­рование, или регулятив, который запускает институцио­нальный механизм через растущую причастность к идее об­щей пользы, противостоящей частным интересам, семье и морали. Это, а не подавление и не привилегии прави­телей, ложится в основу государственного порядка. Близ­кое понимание мы находим также у Райнхарта Козеллека, который показывает, как понятие-проект государства, став­шее ответом на религиозные войны XVI века, утверждает рациональную монополию не только на текущее насилие, но и на определение будущего, потеснив религиозные и астрологические пророчества. Объективируя надрелигиозную логику правления и утверждая всеобщее как аморальное, государство претендует на то, чтобы быть высшим принципом, согласие с которым требуется в том числе от суверенов. И лишь затем из предмета дебатов оно становит­ся полноценным институтом, приобретая институциональ­ную реализацию в последующей истории обществ Западной Европы. Иными словами, чтобы государство работало, при­частность к специфическому государственному интересу должны разделять как агенты власти и управления, равно правители и профессионалы насилия или учета, так и под­властные, включая таких проводников универсального, как юристы или, гораздо позже, филантропы. И если эмпири­ческую конструкцию государства вслед за Вебером следует описывать в терминах монопольной концентрации и раци­онализации управления, то базовое верование, распростра­няемое с технологиями управления, предстает своего рода нерелигиозной мистерией-убеждением, которое обретает характер закона с ростом числа присоединившихся.

Избежав причинной логики в социологическом и исто­рическом объяснении, Бурдье описывает государственный генезис как историческую констелляцию, которую опреде­ляет борьба интересов. Вкратце ее схема такова. Работа юристов и бюрократов по легитимации насилия и управле­ния подданными создает ключевую предпосылку для кон­центрации физической силы (армии) и сбору налогов со всего населения, а не с отдельных категорий. Это не озна­чает, что армии или налогов не существует до XVII века. Это означает, что ранее они не подчиняются логике всеобщ­ности, не вписаны в согласие на насилие, которое основано на вере в благие цели государства. Так, патриотизм и шови­низм, относительно недавние феномены, которые лежат в основе согласия с действиями государства и привязывают население к территории, сопровождают интенсификацию и централизацию сбора налогов для защиты этой террито­рии.