Дело не только в том, что используемые нами в языке символы произвольны, – дело в том, что именно мы с их помощью обозначаем.

Мы придаем слова только тому, что важно для нас как для общества. То, что нас не интересует, стирается из нашего мира за счет того, что исходно не становится частью языка.

Таким образом, язык формирует картину мира. Каждый язык решает, что имеет значение, а что – нет. Как носители языка, мы рождаемся внутри этой картины, этого семиотического космоса.

Но я не обязан был становиться на этот путь – путь насилия. Убийства.

Каждая новая технология дает неожиданные последствия. И каждая новая технология меняет нас – наш образ жизни.

Оправдать свои действия очень легко. Мы все отлично умеем это делать.

– Мне хотелось бы сказать что-то, чтобы тебе стало легче. Но тебе поможет только время. Просто дай себе время.

Работники завода вскрыли трюм и обнаружили их всех там, аккуратно сложенных и замороженных — и рабочих, и охранников. Корабль не смог наловить рыбы, сошел с ума и решил, что белок есть белок.

Если бы он мог умереть, вообще не родившись – если бы это было так просто, вообще никогда не существовать, – он бы так и сделал. Вот только он больше всего на свете боялся смерти. Нет ничего, с чем трус не смог бы жить. Любая боль и страдания приемлемы.

Та доктор Минервудоттир-Чан из книги действительно была конструктом: маленькая Арнкатла, наблюдающая, как из ее вулкана летит пепел, и мечтающая о мире, где все будет связано сетью значения. Однако на самом деле важно было не значение. Важен был контроль над значением. Управление.

Эврим отключил свой терминал.
– Хотелось бы вам верить, но меня все же гложут сомнения.
– Ну и пусть, – сказала Ха. – Все мы так или иначе сомневаемся. И это просто возвращает нас к тому, с чего я начала. Если вы способны усомниться в том, что вы настоящий, – значит, вы действительно настоящий. Сомнения – это часть жизни.

...ты тоже всего лишь механизм – набор запрограммированных импульсов с бесконечной итерацией... Ходячий скелет, облаченный в мясо и сдуру решивший, будто обладает свободой воли. Нечто, возникшее случайно. Или созданное по прихоти, чтобы проверить, получится ли.

С автогрузовыми судами постоянно что-то случается, и лично я никогда не подпустил бы робота-горничную к себе — даже к своим полотенцам. Очень глючные.

Я мыслю и, следовательно, сомневаюсь, что существую.

— А зачем конкретно нужен андроид? — спросил однажды какой-то ведущий у Минервудоттир-Чан. — Зачем было идти на такие ухищрения, чтобы сделать его настолько человечным, когда создание человека почти бесплатное?
Минервудоттир-Чан ответила:
— Великое и ужасное в человечестве вот что: мы всегда делаем то, на что способны.

Я не могла быть частью всеобщего равнодушия. Я чувствовала себя отрезанной от людей. Как они могут просто игнорировать то, что происходит рядом с ними? Чужие страдания? Чужие стремления? Их чувства? Как будто они облечены в броню, а на мне этой брони нет.

Чем дальше учёный углубляется в шахту знания, тем хуже он видит мир, частью которого является это знание.