Божье воинство. Новая история Крестовых походов

Поскольку сведений о мусульманских кораблях или моряках почти не сохранилось (и это само по себе намекает, что мусульманские авторы с ними почти не сталкивались) [150], у нас есть все основания полагать, что мусульмане так и не взяли на себя ни постройку кораблей, ни управление ими: всю работу за них выполняли дхимми. Так, в 717 году, во время последней попытки арабов напасть на Константинополь с моря, решающим фактором в их поражении стал «переход множества христиан, составлявших команду мусульманских судов, на сторону византийцев».

Одна из аксиом военной науки гласит: кавалерия не может преуспеть против хорошо вооруженной и дисциплинированной пехоты, если только значительно не превосходит ее числом [97]. Конница наиболее эффективна, когда необходимо преследовать пехоту, бегущую с поля боя, когда ее ряды прорваны. Но когда пехота настроена решительно и стоит плечом к плечу, загородившись стеной щитов и выставив вперед длинные копья, ей легко отражать кавалерийские атаки; лошади часто отказываются скакать на копья и выходят из повиновения. В нашем случае войско мусульман полностью состояло из легкой кавалерии «с саблями и копьями, по большей части без щитов и в очень легких доспехах». Против них стояла армия, «почти полностью состоящая из пехотинцев в кольчугах и с щитами» [98]. Силы были явно неравны. Как писал в своей хронике Исидор Паценский, франкские ветераны-пехотинцы не дрогнули перед арабской кавалерией: «Стояли твердо, плечом к плечу, словно сплавившись в единую ледяную глыбу».

Разбив византийские армии в Сирии и Египте и начав успешную кампанию по захвату принадлежавшего Византии северного побережья Африки, в 672 году халиф Муавия решил поразить своего врага в самое сердце. Из своей новой столицы в Дамаске халиф отправил флот с целой армией на борту через Дарданеллы (узкий пролив, соединяющий Средиземное море с Мраморным). Войско халифа численностью около пятидесяти тысяч захватило полуостров Кизик на противоположном берегу по отношению к Константинополю, превратило его в свою твердыню и, укрепившись там, начало осаду византийской столицы.
Если бы мусульманам удалось взять город, им открылся бы путь в Европу через Балканы. Но Константинополь легко выдержал осаду и нанес мусульманам серьезное поражение на море. Флот арабов был уничтожен: теперь они сами оказались, по сути, в осаде и начали голодать. Скоро в лагере разразилась эпидемия дизентерии, от которой умерли тысячи мусульманских солдат. Хуже того: очень немногие мусульмане прежде встречались со снегом и льдом, так что, когда началась зима, они оказались совершенно к ней не подготовлены. Не имея теплой одежды, многие замерзли насмерть. Однако мусульмане оставались там несколько лет; ряды их редели, а сытые и тепло одетые византийцы дразнили их из-за стен Константинополя. Наконец, видя, что его армия оказалась в тупике, «разочарована и деморализована», Муавия принял византийское «предложение мира на условиях, которые еще несколько лет назад счел бы немыслимыми: уход с Эгейских островов, совсем недавно им захваченных, плюс ежегодная дань императору [Византии] в пятьдесят рабов, пятьдесят коней и три тысячи фунтов золота» [79]. Через год Муавия умер, и новый халиф скоро прекратил платить ежегодную дань.
Западные историки давно уже называют эту победу «поворотным пунктом в истории человечества» [80]. Византинист русского происхождения Георгий Острогорский (1902–1976) охарактеризовал атаку на Константинополь как «самое свирепое нападение, когда-либо предпринятое неверными на христианскую твердыню; византийская столица оставалась последним препятствием на пути мусульманского вторжения в Европу. То, что она устояла, спасло не только Византийскую империю, но и всю европейскую цивилизацию» [81]. Или, как писал об этом известный историк Византии виконт Джон Джулиус Норвич: «Случись им взять Константинополь в VII веке, а не в XV, вся Европа – и Америка – была бы теперь мусульманской».

Карен Армстронг, среди многих прочих авторов, пытается уверить нас, что крестовые походы – «одна из непосредственных причин сегодняшних конфликтов на Ближнем Востоке»[604]. Может быть, и так, но вовсе не потому, что все эти столетия мусульмане таили обиду на крестоносцев. Как объясняет Джонатан Райли-Смит: «Часто можно прочесть, что мусульмане унаследовали от своих средневековых предков тяжелые воспоминания о жестокости крестоносцев. Ничто не может быть дальше от истины. До конца XIX века мусульмане вообще не проявляли особого интереса к крестовым походам… [Они] смотрели в прошлое с безразличием и спокойствием»[605]. Даже современные крестовым походам мусульманские хронисты уделяли им очень мало внимания, воспринимая их как нашествия «примитивного, неученого, нищего, немусульманского народа, о котором мусульманские правители и ученые почти ничего не знали, да и знать не хотели»[606]. Более того, многие арабы воспринимали крестовые походы исключительно как нападения на ненавистных им турок – и, понятное дело, мало им сочувствовали[607]. В сообщении Ибн Зафира, относящемся к концу XII века, говорится даже: пусть лучше королевством Иерусалимским владеют франки, ибо это предотвратит «распространение влияния турок на земли Египта»[608]

Некоторые самые громогласные критики крестовых походов столь же громогласно критиковали Католическую Церковь и по другим основаниям. Катары (альбигойцы) осуждали всякое убийство, включая смертную казнь: они обличали крестовые походы особенно яростно. Вальденсы также не принимали убийств и распространяли свое неприятие и на крестовые походы. Скорее всего, это подогревало мягкое недовольство по отношению к обеим группам; но военные атаки на них – которые Церковь тоже оправдывала и провозглашала «крестовыми походами», – сыграли куда более весомую роль в развитии недовольства всеми крестовыми походами. Кампании против катаров и вальденсов были жестокими войнами на уничтожение: они опустошили целые области Европы, нанесли большой ущерб экономике и вызвали острое возмущение многих европейских сообществ.

С самого начала некоторые христианские богословы осуждали учение, согласно которому участие в крестовых походах зарабатывает человеку прощение всех грехов и эквивалентно принятию монашеских обетов. Эта критика усилилась, когда крестовые походы начали терпеть неудачу за неудачей: это наводило на мысль, что Бог не на стороне крестоносцев. Хуже того, «многие христиане начали богохульствовать»[595], утверждая, что Бог благоволит мусульманам. «Боже, – восклицал один известный трубадур, – зачем навлек ты на нашего французского короля такое несчастье?.. Поистине весомая причина бросить верить в Бога и начать молиться Мухаммеду!»[596] Еще более крамольные мысли высказывал один тамплиер в стихотворении, написанном после страшного разгрома в Арсуфе, где все рыцари, защищавшие крепость, были убиты или порабощены Бейбарсом:
Сердце мое так полнится скорбью, что еще немного – и я убью себя или сорву крест, который возложил на себя во имя Распятого. Ибо ни крест, ни вера не защищают и не направляют меня против проклятых турок. Скорее, любому покажется, что, к величайшему нашему горю, Бог стремится защитить их… Итак, безумен тот, кто стремится сражаться с турками, когда Иисус Христос ни в чем им не отказывает[597].
На подобные возражения ведущие представители Церкви отвечали, что Бог допускает эти поражения из-за грехов крестоносцев[598]. Сами крестоносцы часто принимали это объяснение и разрабатывали обряды, выражающие сокрушение: вспомним трехдневный пост и обход Иерусалима босиком в 1099 году. Разумеется, и сокрушение имело свои пределы: не было случая, чтобы из лагеря удалили проституток

Теперь мусульмане захотели уладить конфликт. Они предложили сдать все части королевства Иерусалимского, в том числе и сам город, и подписать мирный договор на тридцать лет, если крестоносцы уйдут из Египта. Военные вожди хотели принять это предложение. Но кардинал Пелагий ответил «нет». Тогда мусульмане предложили, в дополнение ко всему предыдущему, выплатить тридцать тысяч безантов. И это предложение Пелагий отверг. При этом он не учел два важнейших факта: его армия сокращалась, поскольку один отряд за другим отбывал домой – а вот египетская армия получила подкрепление из Сирии и от других исламских держав. В мае 1219 года мусульмане напали на лагерь крестоносцев. Непрошибаемая европейская пехота нанесла им огромные потери. Две недели спустя мусульмане атаковали еще раз – и снова поле битвы было усеяно их трупами.

Снова было решено, что крестоносцы отправятся на юг морем, однако с блистательной переменой в пункте назначения. К чему вести периферийные битвы в Святой Земле, когда агрессивной державой является Египет? Итак, изначальный план состоял в том, чтобы высадить непобедимую армию в устье Нила и раз и навсегда покончить с главным врагом. Это была весьма осмысленная идея.
Разумеется, у организаторов нового крестового похода не было флота. Они отправили делегацию в Венецию, в то время ведущую морскую державу в Средиземноморье. Венецианцы согласились перевезти сорок пять сотен рыцарей вместе с конями, девять тысяч оруженосцев и двадцать тысяч пехотинцев, а также запас еды на девять месяцев и эскорт из пятидесяти боевых галер – все за 91 тысячу марок [535]. Чтобы выполнить это гигантское обязательство, венецианцам пришлось остановить почти всю международную торговлю и посвятить целый год ускоренному строительству кораблей.
В июне 1202 года обещанный венецианский флот был готов. К сожалению, крестоносцы собрали лишь треть тех сил, на которые рассчитывали. А поскольку они ожидали, что каждый крестоносец сам заплатит за проезд, недостаток в живой силе лишил их приблизительно 31 тысячи марок из суммы, обещанной венецианцам, даже после того, как вожди крестового похода заняли денег везде, где только могли [536]. Тогда дож Венеции предложил им выход.