Ana Karenina

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем то, что там лежало бы незаметно.

Оставшись один и вспоминая разговоры этих холостяков, Левин еще раз
спросил себя: есть ли у него в душе это чувство сожаления о своей свободе, о
котором они говорили? Он улыбнулся при этом вопросе. "Свобода? Зачем
свобода? Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать ее желаниями,
ее мыслями, то есть никакой свободы, - вот это счастье!"

Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать.

Нельзя запретить человеку сделать себе большую куклу из воска и целовать ее. Но если б этот человек с куклой пришел и сел перед влюбленным и принялся бы ласкать свою куклу, как влюбленный ласкает ту, которую он любит, то влюбленному было бы неприятно. Такое же неприятное чувство испытывал Михайлов при виде живописи Вронского: ему было и смешно, и досадно, и жалко, и оскорбительно.

– Что ж ты Рябинину не предложил поесть?
– А, черт с ним!
– Однако как ты обходишься с ним! – сказал Облонский. – Ты и руки ему ее подал. Отчего же не подать ему руки?
– Оттого, что я лакею не подам руку, а лакей во сто раз лучше.
– Какой ты, однако, ретроград! А слияние сословий? – сказал Болонский.
– Кому приятно сливаться – на здоровье, а мне противно.
– Ты, я вижу, решительно ретроград.
– Право, я никогда не думал, кто я. Я – Константин Левин, больше ничего.
– И Константин Левин, который очень не в духе, – улыбаясь, сказал Степан Аркадьевич.

Он предпочитал либеральное направление консервативному не оттого, что находил его более разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу жизни. Либеральная партия говорила, что в России все скверно, и действительно, у Степана Аркадьевича долгов было много, а денег решительно недоставало. Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее учреждение и что необходимо перестроить его, и действительно, семейная жизнь доставляла мало удовольствия Степану Аркадьевичу и принуждала его лгать и притворяться, что было так противно его натуре. Либеральная партия говорила, или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьевич не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело.

Так же буду сердиться на Ивана-кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять её за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться,— но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута её — не только не бессмысленна, какою была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в неё!

- Да, ты овладел мною, и я твоя, - выговорила она наконец, прижимая к своей груди его руку.
- Так должно было быть! - сказал он. - Пока мы живы, это должно быть. Я это знаю теперь.
- Это правда, - говорила она, бледнея всё более и более обнимая его голову. - Всё-таки что-то ужасное есть в этом после всего, что было.
- Всё пройдёт, всё пройдёт, мы будем так счастливы! Любовь наша, если бы могла усилиться, усилилась бы тем, что в ней есть что-то ужасное, - сказал он, поднимая голову и открывая улыбкою свои крепкие зубы.

- Я только хочу сказать, что те права, которые меня... мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать свои права образования, свободы. Я понимаю военную повинность, которая затрогивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алёшку-дурачка судить, — я не понимаю и не могу.