Through Russia

Одиночество, неисчерпаемое, как море, обняло степь, потопило ее, в сердце росла едкая жалость к земле, ко всему, что на ней. По синей тверди небес ослепительно черкнула серебряная звезда.

Я смотрю нa темное небо, нa яркие звезды и, деревенея под тяжестью уныния, думaю:

"Неужели небо и звезды для того, чтоб прикрыть эту жизнь? Тaкую?"

-Чистое поле! - сказал мальчик, задумчиво улыбаясь, вздыхая. - Я бы взял туда зверильницу и всех выпустил их, - гуляй, домашние! А - слушай-ка! - бога делают где - в богадельне?

Этим я и занимался, сидя в камнях под каштанами, сильно искусанный сердитой пчелой, макал куски хлеба в котелок, полный меда, и ел, любуясь ленивой игрою усталого солнца осени.

Тихо, точно после великого несчастия, тихо и пусто.

— В думах моих я все земли прошел, все моря переплыл; в думах моих я все грехи изведал…

— А в жизни я—пустой человек, — справедливо говорит он, не интересуясь, слушаю ли я его. — Пустой, как бубен, ударят — отвечаю, не трогают — молчу…

Над нами очень синее небо, вокруг — зеленоватое море, как будто и под нами небо. А мы, на атласном куске отмели, висим в бездонной пустоте, точно на самолете-ковре.

Но ковер-самолет неподвижен. И в душе тоже всё неподвижно.

По-русски он почти не говорит, но прекрасно понимает всё, что ему приказывают, — очень удобный человек.

А всё кругом — снова как сон.