Конармия

«Угасающий вечер окружал его розовым дымом своей печали.»

«Молодой парень с льняным висячим волосом и прекрасным рязанским лицом подошел к моему сундучку и выбросил его за ворота.»

«..он кончался в этой комнате и думал обо мне…»

Я изнемог и, согбенный под могильной короной, пошёл вперёд, вымаливая у судьбы простейшее из умений — умение убить человека.

— Меня высший суд судить будет, — сказал он глухо, — ты надо мною, Иван, не поставлен...
— Таперя кажный кажного судит, — перебил кучер со второй телеги, похожий на бойкого горбуна. — И смерть присуждает очень просто...

Я час его топтал или более часу, и за это время я жизнь сполна узнал. Стрельбой, — я так выскажу, — от человека только отделаться можно: стрельба — это ему помилование, а себе гнусная легкость, стрельбой до души не дойдешь, где она у человека есть и как она показывается. Но я, бывает, себя не жалею, я, бывает, врага час топчу или более часу, мне желательно жизнь узнать, какая она у нас есть...

— <...> Интернационал, пане товарищ, это вы не знаете, с чем его кушают...
— Его кушают с порохом, — ответил я старику, — и приправляют лучшей кровью...

— Пятнадцать злотых за богоматерь, двадцать пять злотых за святое семейство и пятьдесят злотых за тайную вечерю с изображением всех родственников заказчика. Враг заказчика может быть изображен в образе Иуды Искариота, и за это добавляется лишних десять злотых, — так объявил Аполек окрестным крестьянам, после того как его выгнали из строившегося храма.
В заказах он не знал недостатка.

Она длилась три десятилетия — война безжалостная, как страсть иезуита.

— У вас пристрастие к знакомым лицам, желанный пан Аполек, — сказал однажды ксендз, узнав себя в одном из волхвов и пана Ромуальда — в отрубленной голове Иоанна.

Снова пошёл дождь. Мертвые мыши поплыли по дорогам. Осень окружила засадой наши сердца, и деревья, голые мертвецы, поставленные на обе ноги, закачались на перекрестках.

Я был простёрт на безмолвном ложе, и ласка сена под затылком сводила меня с ума.

Земля лежала в апрельской сырости. В чёрных ямах блистали изумруды. Зелёная поросль прошивала землю хитрой строчкой.

Квартирьер нес на плечах мой сундучок, деревенская улица лежала перед нами, круглая и жёлтая, как тыква, умирающее солнце испускало на небе свой розовый дух.

Голубые дороги текли мимо меня, как струи молока, брызнувшие из многих грудей.

Обгорелый город — переломленные колонны и врытые в землю крючки злых старушечьих мизинцев — казался мне поднятым на воздух, удобным и небывалым, как сновиденье.

Здесь все было свалено вместе - мандаты агитатора и памятники еврейского поэта. Портреты Ленина и Маймонида лежали рядом. Узловатое железо ленинского черепа и тусклый шелк портретов Маймонида. Прядь женских волос была заложена в книжку постановлений шестого съезда партии, и на полях коммунистических листовок теснились кривые строки древнееврейских стихов. Печальным и скупым дождем падали они на меня - страницы "Песни песней" и револьверные патроны.

Новый военком штаба - обезьянье лицо.