Shosha

Так заканчивались все революции. Каждый раз, когда проливают кровь во имя человечества, гуманизма, религии, любых идеалов, всё заканчивается террором.

Директор там, наверху, небесный Сталин, говорит: "Ты не должен терять надежды". А раз он велит надеяться, мы так и делаем.

Мир - это лавка резника и публичный дом.

Я глотнул кофе и откусил кусок свежей булки. Мне захотелось произнести благословение и поблагодарить силу, взрастившую пшеницу и кофейные зерна, отдать дань курицам, снесшим эти яйца. Я заснул несчастным, а проснулся счастливым. Диагноз был мне хорошо известен: неврастения, истерия, сверхчувствительность, спутник всех трагедий и творческих талантов.

Для того чтобы существовать, телу нужно постоянно элиминировать: мочиться, потеть, дышать, испражняться. Проблема духа в том,что он вбирает в себя все и ничего не извергает. Он страдает от постоянных запоров. "Экспедиции души" дадут духу касторки.

Между нами установилась дружба, как между мужчиной и женщиной, у которых начался, было, роман, но в последнюю секунду они передумали.

Сколько я не видал умерших, одно и то же выражение было на лицах: "Ага, так вот что это такое! Если бы я только знал! Как жаль, что нельзя рассказать другим!" Даже мертвая птица или мышь выражают то же, хотя и не совсем так, как человек.

Смысл тот, что уже ни в чем не осталось смысла.

— Я вообще не хочу никаких детей, — сказал я.
— Типичная вырожденческая психология капиталистических марионеток. Это крах Запада, конец цивилизации. Ничего не остается, как оплакивать катастрофу. Но ничего, Муссолини и Гитлер наведут порядок. Праматерь Рахиль встанет из могилы и поведет своих детей назад, в Сион. Махатма Ганди и его овечки восторжествуют над английским империализмом…

чувство ревности — атавизм, подобно аппендиксу или копчику

Мы зажаты между Гитлером и Сталиным. Кто бы ни занял страну, ее ждет катастрофа.

Пружины в кровати были продавлены, и мы не смогли бы лежать врозь, даже если бы этого хотели.

Когда люди чувствуют талант, они звереют.

Геймл ушел. Я снова обернулся и стал смотреть на море. Две женщины плескались у берега, смеялись. И вдруг, не удержавшись на ногах от смеха, упали. Мальчик играл в мяч с отцом. Еврей-сефард в белом одеянии, босой, с пейсами до плеч и всклокоченной черной бородой, просил милостыню.

— Тут мы раньше жили.
— Да. Ты говоришь это каждый раз, когда мы проходим мимо.
— Ты стоял на балкончике и ловил мух.
— Не напоминай мне об этом.
— Почему?
— Потому что мы делали с божьими созданиями то же, что наци сделают с нами

— Ох, Ареле, как хорошо быть с тобою. А что мы будем делать, когда придут нацисты?
— Мы умрем.