金閣寺

- Ты ему ответил на последнее письмо?

• А как же. Но мой ответ опоздал.
• И что ты ему написал?
• "Не умирай". И больше ничего.

– И нет способов облегчить бремя жизни?

– Нет. Если не считать смерть и безумие. – Ерунда, – воскликнул я, рискуя себя выдать, – вовсе не сознание преобразует мир! Мир преобразуют деяния! Деяния – и больше ничего!

На меня никто не обращал внимания. Так было все двадцать лет моей жизни, и я к этому привык. Я по-прежнему не представлял собой ничего особенного.

Я не собирался втискивать свои идеи в тесные рамки доступности.

Сама мысль, что обо мне можно толковать их словами, была невыносимой. Для этого подходили только мои слова.

Когда послушник, запинаясь, стал читать сутры, я не мог отделаться от ощущения, что отец из гроба подсказывает ему слова.

В долг не бери и взаймы не давай; легко и ссуду потерять, и друга.

Рыбак рыбака видит издалека - вроде как сектант, который сразу чует единоверца, или трезвенник, сразу распознающий другого такого же придурка.

Я верю в воспоминания, но не в их смысл, а в глубинную их суть. Вера эта так велика, что, не будь ее, весь мир, кажется, раскололся бы на куски…

Не знаю, чего хотел Касиваги от Прекрасного, но уж во всяком случае не утешения. Это я понял сразу. Ему нравилось создавать своим дыханием мимолетную, воздушную красоту, а потом с еще большей остротой ощущать собственное уродство и предаваться сумрачным размышлениям. «Я пропустил красоту через себя, и она не оставила во мне ни малейшего следа» – так, верно, думал Касиваги, именно это ценил он в Прекрасном: его бессмысленность, его неспособность что-либо изменить.

Между тем я прекрасно усвоил, что человек, обладающий комичной внешностью, не может позволить себе роскоши выглядеть трагичным.

В пьесе «Маркиза де Сад» графиня де Сан-Фон, единомышленница де Сада, говорит: «Начинаешь оскорблять невидимого нашего Господа – плюешь Ему в физиономию, бросаешь вызов, – одним словом, стараешься разозлить. Но Боженька, как ленивый пес, дрыхнет дни и ночи напролет. Его дергаешь за хвост, тащишь за уши, а Он и глаз не раскрывает – не то что цапнуть или облаять».

«Нарциссизм, свойственный возрасту, что отделяет юношу от мужчины, способен впитывать любые внешние обстоятельства. Даже крушение вселенной. В двадцать лет я мог вообразить себя кем угодно. Гением, обреченным на раннюю гибель. Последним восприемником традиционной японской культуры. Декадентом из декадентов, императором декадентского века. Даже летчиком-камикадзе из эскадрильи Прекрасного!»

О, насколько проще любить мертвых, чем живых!

<...> надо иметь мужество трезво оценивать вещи, но не менее важно иметь мужество бороться с этой оценкой.

В сказаниях об Инь и Ян говорится, что по истечении каждых
ста лет старые вещи превращаются в духов и вводят в соблазн людские души.
Зовутся они "Цукумогами" - "Духами скорби". Ежегодно по весне люди
выбрасывают из домов ненужное старье, это называется "очищением дома". И
лишь раз в сто лет сам человек становится жертвой Духов скорби..."

Небо налилось свинцом, но о том, где находится солнце, все же можно было догадаться: облака в одном месте источали беловатое сияние – так под покровом одежд угадывается белая женская грудь; однако тусклое свечение тут же растворялось в монотонной серости туч

Кто поручится, что любая раскрасавица не обернется такой же старой ведьмой, если попристальней взглянуть на нее абсолютно трезвыми глазами?

Для моего приятеля не существовало сложных проблем. Он отлично чувствовал себя в этой жизни - как палочки для еды, лежащие в своём футляре.