金閣寺

Для моего приятеля не существовало сложных проблем. Он отлично чувствовал себя в этой жизни - как палочки для еды, лежащие в своём футляре.

И злое свершение сияло на мне подобно ордену - только подвешенному с внутренней стороны груди...

До тех пор, пока я остаюсь обыкновенным в глазах других, я и на самом деле обыкновенен, и какой бы странный поступок я ни совершил, моя заурядность останется при мне, словно просеянный сквозь веялку рис.

И голоса, и стук шагов словно таяли в вечернем весеннем небе, теряли резкость, доносились сюда как бы через мягкую пелену. Шаги затихали вдали, будто уносимые течением. «Так и человек – пройдет по земле и исчезнет», – подумал я. Взгляд мой не мог оторваться от венчавшего крышу Кинкакудзи феникса – так ярко высвечивали его последние солнечные лучи.

Душа моя умирилась, страх, владевший ею, исчез. Вот каким в моем представлении должно быть Прекрасное. Оно обязано отгородить, защитить меня от жизни.

Так, несмотря на жалкую свою наружность, в глубине души я считал себя богаче и одареннее всех сверстников. Да это, наверно, и естественно — каждый подросток, имеющий физический изъян, мнит себя тайно избранным. Не был исключением и я, я знал, что впереди меня ждет пока неведомая, но великая миссия.

Он не пытался обнаружить в предметах какой-либо тайный смысл помимо того, который сразу открывался его сильному и ясному взгляду. Был смысл - хорошо, нет - и ладно.

Каждый раз, когда Касиваги совершал очередную гнусность, его лицо светлело, словно приоткрывались самые сокровенные глубины его души.

Мир находился на краю гибели, а я должен был отдавать долги?

...поняв, насколько ничтожен противник, я уже начал подумывать: а не попросить ли мне у него прощения...

В ту пору не Учитель подбирал себе учеников, а, наоборот, послушник выбирал наставника, причём мудрости он должен был учиться не у одного своего духовного отца, а у всех монахов обители. Во время же службы в честь Наставника ученик объявлял имя Учителя, чьим последователем он себя считал.

Жестокость Касиваги, его тщательно рассчитанные поступки, предательство, бессердечие, гнусные способы, которыми он вытягивал у любовниц деньги, - всё это только усугубляло его привлекательность, поистине необъяснимую.

С детских лет единственной моей гордостью была уверенность, что я не доступен ничьему пониманию...

Не примиряться с условиями своего существования и одновременно верить, что никто тебя не полюбит, - тут никакого противоречия нет.

Я не должен вызывать жалости- хотя бы из жалости к окружающим.

Надо иметь мужество трезво оценивать вещи, но не менее важно иметь мужество бороться с этой оценкой.