金閣寺

Видимо, это неизбежно: человек, думающий только о Прекрасном, не может не погрузиться в бездну горчайших раздумий.

Мисима писал: «Искусства без шипов не бывает, как не бывает его и без яда. Невозможно вкусить меда искусства, не впитав и его яда».

-- Но кто долговечнее -- я, каким меня видят люди, или тот я, каким я сам представляюсь себе?
-- Недолговечны и тот и другой. Сколько ни пытайся продлить их век, рано или поздно всему наступает конец. Когда мчится поезд, пассажиры неподвижны. Когда поезд останавливается, пассажиры приходят в движение. Все имеет конец -- и движение, и неподвижность. Последняя из всех неподвижностей -- смерть, но кто знает, нет ли и у нее своего конца?

Несет первое, что взбредет в голову, с раздражением подумал я, но все же попытался взглянуть на пейзаж глазами Касиваги, стараясь усмотреть в нем что-нибудь инфернальное. И не без успеха. В тихой картине природы, покрытой молодой зеленью, я уловил дыхание ада. Оно давало почувствовать себя и днем и ночью, всегда и везде — достаточно было только о нем подумать.Стоило призвать ад, и он сразу оказывался тут как тут.

Однако что за странное явление – прекрасная музыка! Быстротечная красота, рожденная музыкантом, превращает вполне конкретный отрезок времени в чистейшую беспредельность; точное воспроизведение ее вновь невозможно; она исчезает, едва успев возникнуть, и все же это истинный символ земной жизни, истинное ее детище.

В конце концов птичка вырвется, но будет уже поздно. Иногда, правда, мне казалось, что внешний мир согласен ждать, пока я бьюсь и трепещу крылышками, но, когда дверь удавалось открыть, мгновение уже утрачивало свою неповторимую свежесть.

подобный произвол при Старом режиме был весьма распространен: десятки тысяч узников томились в тюрьмах по королевским «летр-де-каше»; знаменитого графа Мирабо по просьбе его отца заточали таким образом 22 (!) раза.

семнадцатый век был эпохой интеллектуализма, восемнадцатый – эпохой эротизма и де Сада, девятнадцатый – эпохой научных доказательств, а двадцатый вновь обратился к эротике, то есть к де Саду.

...романы – его жены, а пьесы – любовницы, и каждый год ему необходима новая.

эротика для Мисимы неизменно сопряжена с болью, кровью и смертью

...мучительная смерть молодого красивого тела и была для Мисимы высшим проявлением счастья.

претенциозный, временами граничащий с дурным вкусом стиль, прежде не свойственный утонченному эстету Мисиме

он свободен, только цена свободы – истребление души

Святотатство – это средство растоптать в себе Прекрасное

– Скажите, святой отец, значит, нужно совершать только те поступки, которых ожидают от тебя окружающие?
– Вряд ли это у тебя получится. Но если ты и выкинешь что-нибудь неожиданное, люди лишь слегка изменят свое мнение о тебе, и вскоре ты снова станешь для них привычным. Человек забывчив.

Наше недовольство миром, сколь бы яростным оно не было в принципе излечимо: достаточно, чтобы изменился ты сам, либо окружающей тебя мир.