金閣寺

Шлюхи отдаются клиентам, не испытывая к ним любви. Им наплевать: будь ты старик, бродяга, раскрасавец или кривой, – да хоть прокаженный, если это у тебя на роже не написано.

Но штука в том, что не существует личного, индивидуального  сознания. Это – море, поле, одним словом, общее условие существования человечества.

подлинным его Храмом было не тренированное тело, а книги – многие десятки томов, образующие конструкцию не менее причудливую и поражающую воображение, чем старый киотоский храм

Булка и я. Какая между нами связь? Каких бы высот ни достигал мой дух, готовясь к Деянию, вечно заброшенный и одинокий желудок все равно потребует своего. Собственные внутренности казались мне облезлым, прожорливым псом, не желающим слушаться хозяина. О, как отчетливо я сознавал: душа может сколько угодно стремиться к возвышенному, но эти тупые и скучные органы, которыми набито мое тело, будут стоять на своем и мечтать о пошлом и обыденном.

Если ты испытываешь к человеку какие-то чувства, думал я, ты вправе рассчитывать на ответную реакцию – не важно, любовь это будет или ненависть.

– И что же, тебя совсем не тревожит будущее? – спросил я его. – Ты ни о чем не мечтаешь? – Нет. Тревожься – не тревожься, мечтай – не мечтай, что от этого изменится?

Почему я должен перестать быть собой и превратиться в это самое другое?

«Я был хилым, болезненным ребенком, самым что ни на есть последним во всех мальчишеских играх и забавах. Это да еще мое врожденное заикание отдаляло меня от других детей, развивало замкнутость и любовь к уединению.»

эпитетов, которыми Мисима наградил смерть, столько, что они могут стать темой специального исследования

он жаждал лишь подходящей декорации для самоубийства.

Для Мисимы, всю жизнь примерявшего одну маску за другой, фигура де Сада, человека без маски, была, наверное, полна неизъяснимого соблазна

«Чтобы объяснить зло, нужно всегда возвращаться к де Саду – то есть к естественному человеку»

Уж не коварству ли погоды тех мест обязан я своим непостоянным и переменчивым нравом?

С детских лет единственной моей гордостью была уверенность, что я недоступен ничьему пониманию; я ведь уже говорил, что мне совершенно чуждо стремление выразить людям свои мысли и чувства понятным им образом.

Если ты испытываешь к человеку какие-то чувствва, ты вправе рассчитывать на ответную реакцию - не важно, любовь это будет или ненависть.

Да если бы вокруг не было свидетелей, стыду не нашлось бы места на земле! Все люди — свидетели. Не было бы людей, не возникло бы и позора. В тот предрассветный час в облике Уико, где-то по ту сторону ее мерцающих холодных блеском глаз, что изучающе смотрели на мои губы, я разглядел весь этот мир других людей — мир, никогда не оставляющий нас одних, подсовывающий соучастников и свидетелей наших преступлений. <...> Для того чтобы я мог открыто поднять лицо к солнцу, мир должен рухнуть...

Все имеет конец - и движение, и неподвижность.

единственно возможный для него путь спасения – отказаться от своей концепции Красоты («Ночь, Кровь и Смерть»)

О том, какое значение этой работе придавал сам Мисима, говорит следующий факт: писатель поставил точку в своей жизни в тот же день, когда была поставлена последняя точка в тетралогии.