Angyalok lázadása

В наше время существует столько способов верить и не верить, что грядущим историкам будет стоить немалого труда разобраться в этой путанице.

он задавал г-ну Сарьетту коварные вопросы, а тот смущался и краснел, ибо нет ничего легче, как смутить невинность.

Война и романтизм — чудовищные бичи человечества!

Вы типичный интеллигент, в вас говорит одно лишь любопытство. Вы не способны действовать.

Ангел, став человеком, ведет себя по-человечески, то есть желает жены ближнего своего и предает друга.

Война - это афера.

Скептики в душе, они считали религию средством, которое способствует управлению

Ошибочность их суждений, их умственная ограниченность возмущали его, а мелкое соперничество, зависть, которую они проявляли по отношению друг к другу, лишали его какой бы то ни было надежды на то, что их можно объединить для общего дела.

Но признайтесь, что вы просто смеетесь над нами. Уж куда ни шло, я мог бы допустить, что вы покинули небо ради женщины. Любовь заставляет нас делать ужаснейшие глупости, но я никогда не поверю, что вы, созерцавший бога лицом к лицу, нашли потом истину в книжном хламе старого Сарьетта. Нет, в этом вы никак и никогда меня не убедите.

В том же духе разговор продолжался до вечера, и при этом говорились такие непристойности, которые могли бы заставить покраснеть не то что кирасира — это пустяки, ибо кирасиры часто отличаются целомудрием, — но даже парижанку.

Ему удалось увидеть душу умершей жены в виде студенистой и прозрачной массы, ничем не напоминавшей тело, которое он так обожал. Самое мучительное в этих сотни раз повторявшихся опытах было то, что студенистая масса, снабженная исключительно тонкими щупальцами, все время двигала ими в определенном ритме, рассчитанном, по-видимому, на передачу знаков, но смысл этих движений невозможно было разгадать.

В это время со стариком Ягве случилась пренеприятная забавная история. Один американский квакер с помощью бумажного змея похитил у него молнию.

Ангел невозмутимо продолжал:
— Я задался целью исследовать основания веры. Сначала я занялся памятниками иудейства и перечел все древнееврейские тексты.
— Вы знаете еврейский язык? — воскликнул Морис.
— Это мой родной язык. В раю мы долгое время говорили на этом языке.
— Ах, вы еврей? Я, впрочем, должен был догадаться об этом по вашей бестактности.

У меня есть враги, и я горжусь этим.

...добрые ангелы подвержены заблуждениям, [...] они постоянно грешат и падают с неба, как мухи.

Это был прекраснейший из Серафимов, он блистал умом и отвагой, и его великое сердце вмещало в себе все добродетели, которые рождает гордость: прямодушие, мужество, стойкость в испытаниях, упорство в надежде.

У меня есть враги, и я горжусь этим. Я полагаю, что я заслужил их ненависть, а вот на что я мог бы пожаловаться, так это на бешеные нападки сторонников моей же партии, ярых роялистов. Я готов признать, что они, быть может, прекрасные ка-толики, но весьма недостойные христиане...

А чтоб сделать из мадемуазель Сесиль святую, он напялил на нее платье, мантию, покрывало, и этим постыдно изуродовал ее, потому что никакие лионские и генуэзские ткани не сравнятся с живой, юной тканью, окрашенной чистой кровью в розовый цвет, и самая роскошная драпировка ничто по сравнению с линиями прекрасного тела. Да всякая одежда в конце концов незаслуженный срам и худшее из унижений для цветущей и желанной плоти.